1991 – НА ИЗЛОМЕ КУЛЬТУРЫ: НЕКОТОРЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ И ВОЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ О НИХ



На изломе культуры. Полис, 1991 – № 6; 1992 – № 1/2, № 3, № 4.

Все больше и больше мы скатываемся к состоянию,
характеризующемуся отсутствием мировоззрения.
Отсутствие же мировоззрения предопределяет и отсутствие культуры.
А. Швейцер [1992, с. 96]

Глава IX

КРИТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ СЛОЖИВШЕЙСЯ СИТУАЦИИ[1]

Мне уже скоро прощаться и уходить отсюда. Я пришел на Землю, когда все было еще спокойно. Когда верили в безграничное будущее. Когда процветала Российская империя. Я прожил жизнь активно: много работал, многому противостоял, имел друзей и учителей, прошел через круг страдания, не схваченный фантазией Данте, написал много книг, которые можно было издать у нас или хотя бы на Западе. Видел зарубежный мир. Теперь мне хочется осмотреться: понять, что же произошло, в чем я участвовал, за что погибли близкие мне? Что оставляем мы будущим обитателям Земли? Я понимаю – мы стоим на изломе Культуры. Но что об этом можно рассказать? Кто услышит сказанное?

Может быть, когда-нибудь я напишу и подробные воспоминания. Но это – потом, а время не ждет. Все сказанное здесь является дальнейшим развитием моей последней книги «Спонтанность сознания» [Налимов, 1989].

1. Введение
Суперматериализированный мир

Негативный эксперимент был поставлен. Он длился более 70 лет. Он был направлен на то, чтобы жизнь приземлить, оторвать ее от Вселенского начала, подчинить ее новой идеологии, научной, как было сказано, а потому и истинной. Эксперимент проводился Административно-Партийной Системой по воле ее основателя. Не надо описывать, как проходил эксперимент, – мы все это хорошо знаем. Не надо описывать в деталях, чем окончился эксперимент, – мы это тоже хорошо знаем. Хочется только подчеркнуть, что именно непонимание природы человека разрушило социальную и экономическую структуру страны. Дискредитированной оказалась и сама идея коммунизмавеликой утопии, созревшей еще в недрах христианской культуры. Пропал интерес к труду. Труд стал подчас просто невозможен или хотя бы непривлекателен, формы его проявления стали зачастую оскорбительными – кто из нас не испытал это на самом себе? На смену труду пришли спекуляция, алкоголь, грубость и агрессивность. Наглость в повседневном поведении теперь уже проявляют не только власти предержащие, но и сам измученный народ. И это страшно.

А что Там?

Там тоже была трагическая вспышка безумия, подавленная общими усилиями высокоразвитых стран. Теперь раны, кажется, залечены. Техника там породила невиданную роскошь жизни – не для избранных, а для многих. Социальная справедливость там представлена несравненно выше, чем у нас. Не только привилегированное лицо, но и каждый человек среднего уровня может купить себе нужное лекарство, любую бытовую машину, может поехать в другую страну за свои деньги и без специального разрешения.

Но не все так отрадно.

Нельзя сказать, что там нет духовности. Ей никто не препятствует. Она сама ушла на задний план, оттесненная материальным успехом в жизни. Во всяком случае, там нет той духовности, которую ищем мы, изголодавшиеся по ней люди из России. Хочется напомнить, что Европейская культура началась с философов Древней Греции. Теперь философия вдруг прекратилась – произошло это на наших глазах. Философия как Здесь, так и Там превратилась в комментирование сказанного ранее. Почему? Нет новых, вдохновляющих идей? Говорят, Там нет для них маркетинга, но почему нет? Пока ответить можно только риторически: раз нет, значит, никому не надо.

Творчество там, конечно, никто не контролирует. Но творящий все время должен помнить о маркетинге – удастся ли ему продать то, что он сотворил? А маркетинг суров – он подчиняется существующей парадигме и охраняет ее. Деньги –организующая сила общества. Это, конечно, хорошо, это прекрасно. Это разрушает феодальную структуру с ее системой привилегий и дискриминаций. Перед деньгами все равны, а неравным (больным) можно помочь – именно в этом, прежде всего, должна проявляться социальная справедливость. Но устремленность к деньгам материализует жизнь, лишает ее глубокого духовного поиска. Не возрождается ли в новом варианте Древний Рим?

Правда, и с социальной справедливостью все-таки не все так просто, как кажется с первого взгляда. В США социальная несправедливость с наибольшей остротой выражается в том, что медицинское обслуживание (очень дорогое) доступно далеко не всем[2]. Здесь остается нерешенной проблема: как далеко может простираться устремленность к социальной справедливости – не поведет ли расширение ее к созданию ватного состояния общества, характеризующегося потерей трудовой активности? Во всяком случае, богатство страны само по себе еще недостаточно для успешного разрешения социальных противоречий.

Там, естественно, есть и протест. Это отнюдь не устремленность к революции – ее не может быть в сверхвооруженных странах. Это и не коллективное неповиновение в стиле Ганди. Это – горестный личностный протест, индивидуальный бунт, чаще всего бескровный и безнадежный. В США, по-видимому, около миллиона бездомных (или, может быть, больше); по нашим меркам, они живут не так уж плохо. Но они – вне системы, они так бунтуют. Протестующими – не принимающими систему – оказываются и алкоголики, и наркоманы, и добровольно уходящие из жизни, и те, кто сам не может справиться со своими неврозами. И наконец, бандитизм и терроризм. Не только в Америке, но и в тихой Европе. Вас предупреждают: при входе в Собор Парижской Богоматери висит плакат, показывающий технику срывания сумочек с плеча в толпе; в Стокгольмском аэропорту вас просят не спускать глаз с ваших вещей... Вот во что выродились протестующие герои прошлого.

Человек бросил вызов сам себе. И никто не знает, как отвечать на этот вызов. Как лечить алкоголиков и наркоманов? С бандитами, казалось бы, проще – можно всех выловить. Но что делать с ними потом? Государство, обремененное избытком тюрем, будет выглядеть как один из вариантов рабовладельческого общества. Как сгладить напряженность жизни высокообеспеченного общества? Как сформулировать новые смыслы, способные увлечь молодежь?

В последующих параграфах мы приведем подборку высказываний о современном состоянии Мира, заимствованных в основном из официальной государственной газеты. Теперь Известиям можно верить. Здесь мы в какой-то степени следуем за Ф.Достоевским, пытавшимся откликаться на текущую повседневность происходящего. Отметим, что официальные газетные данные иногда оказываются разноречивыми – тогда приходится приводить не единственный вариант[3].

Наша подборка – это не более чем попытка сконцентрировать то, что читателю ранее уже было в той или иной степени знакомо. В таком соединенном и плотно упакованном виде ранее знакомое обретает новое, набатное звучание.

В последующих главах мы перейдем к философскому рассмотрению проблемы, которую можно было бы назвать вселенской экологией человека.Здесь мы будем иметь в виду не только физическую, но и духовную среду его обитания. Человек – единственное существо на Земле, которое обитает еще и в Мире смыслов и стремится заглянуть в запредельность Бытия. Закончим работу анализом причин глобального кризиса человечества, выделив особенно то, что произошло в нашей стране.

2. Статистика социального нездоровья высокоразвитых стран

Несмотря на все многообразие стран, охваченных современной научно-индустриальной культурой, они все оказываются пораженными одной общей болезнью – злокачественной социальной опухолью.

Одним из симптомов этого заболевания являются алкоголизм и наркомания. Приведем здесь несколько высказываний, заимствованных из статьи психиатра А.В.Немцова [1990], профессионально занимающегося проблемой алкоголизма[4]:

Рост потребления алкоголя в мире начался в середине 50-х годов и захватил в первую очередь промышленно развитые страны (с. 70).

...Самым наглядным проявлением роста алкоголизации в мире явилось увеличение числа больных алкоголизмом. В нашей стране они составили 4,7 млн. (1984 г.). Но большая часть алкогольных проблем остается скрытой. В результате число учтенных алкоголиков составляет у нас около трети от общего числа больных алкоголизмом. Приблизительно столько же их в США – от 10 до 15 млн., по разным оценкам. У нас к подводной части «алкогольного айсберга» относится и самогоноварение, неконтролируемо увеличивающее потребление алкоголя.

Но дело не только в росте количества; происходили качественные изменения алкогольного потребления, тенденции которого в мире становились все универсальнее… В начале века в европейских странах одна женщина-алкоголичка приходилась примерно на десять больных мужчин, а в последние годы это соотношение – 1 : 5 и даже 1 : 3,4 (ФРГ, 1985). Серьезной проблемой стал ранний (до 18 лет) алкоголизм (с. 71).

Грустные данные опубликованы и по наркомании [Иллеш, 1990]:

В СССР сегодня, по нашему убеждению, подкрепленному последними исследованиями, около полутора миллиона человек, которые пробовали или потребляют наркотики (с. ).

Особенно остро проблема наркомании проявилась в США. В статье Майклза [Michaelis, 1990] мы находим такие высказывания:

По сделанной оценке, в 1988 г. общее количество доступной марихуаны в США находилось в пределах 15000–21000 тонн, из них 651 тонна была конфискована в том же году... Хорошо известно, что пристрастие к наркотикам порождает (для своего поддержания) преступность, в результате чего четверть раскрытых преступлений оказывается связанной с оборотом наркотиков, и в сентябре 1989 г. в США популяция тюремных заключенных превысила вместимость на 53%. По существующей оценке, в США годовой расход на наркотики составляет около 200 миллиардов долларов; для сравнения: в 1988 г. американцы потратили 37 миллиардов на табак, 62 миллиарда – на алкоголь, 101 миллиард – на новые автомобили и 497 миллиардов – на питание (по данным Министерства торговли США). Отсюда следует, что нельзя сомневаться в серьезности проблемы наркотиков (с. 7).

Столь же тревожно состояние с психическими аномалиями [Мончурова, 1989]:

Проблемы психических заболеваний становятся все более актуальными. Число людей, страдающих клиническими формами душевных заболеваний, продолжает возрастать. На планете у 40 миллионов жителей зафиксированы клинические формы расстройства, у 300 миллионов – пограничные состояния. В нашей стране таких больных не менее 15 миллионов; 5,5 миллиона состоят на активном учете[5].
... 17 процентов учащихся высших учебных заведений лечатся от тяжелых неврозов.

В США, по данным Национального института душевных заболеваний, ситуация характеризуется следующими показателями [NIMH Study, 1988]:

Более 15 процентов населения испытало симптомы душевного заболевания за последний (изучаемый) месяц, по данным исчерпывающего обследования, поддержанного федеральными средствами. Многие больные, может быть большая их часть, остались не выявленными, поскольку они не обращались за медицинской помощью.
…по меньшей мере треть всех американцев за время их жизни будут страдать серьезной душевной болезнью (с. 1–3).

Теперь несколько слов о самоубийствах. Здесь мы можем привести следующие данные [Волынова, 1990]:

Самый высокий уровень самоубийств – в экономически развитых странах с усложненными межличностными отношениями. «Рекорд» принадлежит Венгрии – 47,3 случая в год на 100 тысяч населения. За лидером следует ГДР – 36,2; далее Финляндия – 25,0; Дания и Австрия – 24,3; Япония – 24,0; Швейцария – 23,9; ФРГ – 22,7 и ЧССР – 21,9.

Теперь о положении в нашей стране. В целом по СССР – 22–24. В частности, в РСФСР и республиках Прибалтики – 23–29.

Существенна динамика самоубийств. Так, скажем, по США имеются такие сведения [Известия, 1984, 31/Х]:

По данным находящегося в Атланте Национального центра по контролю за заболеваниями, в последние 30 лет число самоубийств среди молодых людей в возрасте от 15 до 24 лет увеличилось на 300 процентов. Если в 1950 году на каждые 100 тыс. человек приходилось 4,5 случая самоубийств среди молодежи, то в 1980 году – уже 12,3.

То же самое наблюдается во Франции [Известия, 1987, 26/VII]:

Бывший министр здравоохранения и социального обеспечения Франции Ж. Барро заявил, что самоубийство – основная причина смерти молодых людей страны в возрасте до 35 лет. Только в 1985 году во Франции было зарегистрировано 12 тысяч случаев самоубийства и 120 тысяч попыток покончить с собой.

Несколько слов о преступности. Данные по нашей стране здесь противоречивы.

В одной публикации утверждается, что за последнее время она стабилизировалась [Феофанов, 1990]. Пиковое значение – 2 миллиона с лишним – было достигнуто в 1985 году. Это само по себе крайне тревожно, при этом существенно и то, что преступность ... стала и более изощренной, и лучше технически вооруженной.

В то же время в последующей публикации говорится иное [Лунеев, 1991]:

Если сопоставить, например, преступность 1989 года с 1983-м, то среднегодовой прирост будет около 4 процентов, с 1987-м – 18 процентов. Первый показатель терпим, от второго страшновато. А уж сравнить данные 88-го и 89-го годов – оторопь берет. Прирост 32 процента! Сопоставив же показатели 1990-го и прошлых годов, можно делать любые выводы. По сравнению с предыдущим преступность выросла на 13,2 процента. Темпы роста в два с лишним раза ниже, чем в 1989 году. Эта тенденция сохраняется и в текущем году. Значит, положение лучше? Но ведь преступность-то росла, и прирост был выше среднестатистического. Значит, положение ухудшилось?

Последние данные звучат так [За годы перестройки, Известия, 1992, 29/1]:

В 1991 году на территории России было зарегистрировано 2 млн. 173 тыс. преступлений.

Это на 18 проц. больше, чем в прошлом году, и в два раза больше, чем в начале перестройки. Об этом было заявлено на состоявшемся 28 января брифинге в пресс-центре МВД России.

На работников милиции в течение прошлого года было совершено 1166 нападений, в результате чего 566 сотрудников ранено, 300 – убито.

Тревожным показателем является рост детской преступности [Кожемяко, 1992]:

Возьмем Россию. За последние пять лет число преступлений, совершенных подростками, увеличилось здесь в полтора раза. Самый большой рост – буквально скачок! – дает нынешний год: в некоторых районах – вдвое и даже втрое. Есть области, где каждое третье-четвертое преступление падает на долю несовершеннолетних.

Преступность становится все моложе. Число правонарушителей в возрасте 14–15 лет поднялось за пять лет с 36 до 52 тысяч, а многие попадают в милицию и еще раньше. Не остаются в стороне девушки и даже девочки: среди них преступность за те же пять лет возросла в два раза. Более 60 процентов уже в школе начинают употреблять спиртные напитки и вступать в беспорядочные половые связи.

Есть сведения о том, что в масштабах всего мира преступность, несомненно, растет. В сообщении, освещающем работу VIII Конгресса Организации Объединенных Наций по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями, мы читаем [Каморин, 1990]:

Анализ данных показывает, что положение складывается весьма серьезное. За последние пять лет индекс преступности в мире вырос на 25 процентов, то есть в среднем по планете преступность растет быстрее, нежели численность населения, валовой национальный продукт и иные показатели, к которым прежде было принято «привязывать» число совершаемых правонарушений. Если не удастся затормозить этот процесс, то к 2000 году эта проблема станет в ряд глобальных.

Существенно важным является и следующее высказывание [Лунеев, 1991]:

Прогноз на 1975–2000 годы, рассчитанный в ООН, показывает, что среднестатистическое число зарегистрированных преступлений в расчете на 100 тысяч душ населения достигнет в развитых странах в нынешнем году 8 тысяч. Восемь преступлений в год на сто граждан. Это очень много. Развивающиеся страны к этой отметке могут подойти в 2000 году.

Нашу страну все чаще называют развивающейся. Так вот в этом году наш уровень преступности – 1 преступление на 100 жителей. Исходя из мировых тенденций, это число в ближайшее десятилетие может вырасти в несколько раз.

Однако прогноз – не закон, он всегда многовариантен, зависит от обстоятельств. Даже внутри страны разница коэффициентов преступности среди республик достигает 6-кратного, а среди отдельных регионов – 12-кратного размера. Одно остается бесспорным: намечаемая стратегия политического и экономического приближения СССР к развитым странам автоматически к сокращению преступности не приведет.

Высокий уровень преступности и ее устойчивый рост в Северной Америке и Западной Европе есть вынужденная плата общества за демократию и свободу, политическую, экономическую, психологическую.

Приведем здесь еще данные о числе заключенных в нашей стране [Решетников, 1991]:

Всего осужденных – 765 тысяч... 61 тысяча – особенно опасные рецидивисты, 4 тысячи из них – воры в законе.

Но на первое место все же вышли США [Известия, 1991, 8/1]:

На конец 1990 года в федеральных тюрьмах, тюрьмах штатов и округов содержалось более 1 миллиона человек – либо ожидающих суда и приговора, либо уже отбывающих срок заключения. Об этом сообщила американская общественная организация «Сентенсинг проджект».

Но самым страшным для нашей страны, конечно, является уже вторичное явление-рождение умственно неполноценных детей [Чугаев, 1989]:

Увеличивается угроза и будущему поколению. Количество детей с умственной недостаточностью возросло с 900 тысяч в 1984 году до 1,1 миллиона в 1988-м. Сегодня только в специальных школах РСФСР обучаются 260 тысяч детей-олигофренов.

Похожие данные о наследственных заболеваниях в целом опубликованы для УССР[Цикора, 1988]:

Только на Украине в специнтернатах на полном государственном довольствии находятся почти сто тысяч практически неизлечимых людей. Ежегодный прирост больных, страдающих наследственными недугами, составляет в УССР 10–12 тысяч.
... Хронические больные наследственными болезнями занимают 20 процентов коек в детских стационарах и третью часть мест в больницах для взрослых.

Вот одна из последних публикаций по общему состоянию здоровья у детей [Туровская, 1992 а]:

Сейчас в Российской Федерации 13 зон с опасной экологической ситуацией. К ним относятся такие районы, как зона аварии Чернобыльской АЭС, Южный Урал – окрестности Челябинска, где появилось новое для врачей понятие «хроническая лучевая болезнь», и другие.
... Во многих регионах Федерации больше стало мертворожденных младенцев и детей, погибающих в первые дни после рождения. И неудивительно: у 75 процентов беременных женщин серьезные проблемы со здоровьем. Кривая заболеваемости тех, кто уцелел, немного успокаивается после года, а потом опять идет вверх.
...Следующий этап большого пути – школа. Значительно чаще и тяжелее болеют дети, начавшие учиться с шести лет. К концу обучения доля совершенно здоровых учащихся составляет не более 20–25 процентов от общего количества. По региону Санкт-Петербурга и того меньше-3–4 процента. Авторы доклада заключают, что эта тревожная тенденция уже в близком будущем негативно скажется на качестве трудовых ресурсов и здоровье будущих поколений.

Отметим здесь и еще одно печальное обстоятельство [Охрименко, 1991]:

СССР занимает позорное первое место в мире по абортам. У нас самый высокий уровень распространенности абортов-примерно в 10 раз выше, чем в цивилизованных странах. Каждый четвертый аборт в мире-советский, хотя доля населения СССР составляет пять процентов мировой.

В последней публикации приводятся следующие данные [Туровская, 1992 б]:

В США ежегодно производится 1,6 миллиона абортов. В нашей стране, по официальным данным, – от 4 до 5 миллионов.

На фоне трагического обнаруживается подчас и то, что кажется прямо-таки забавным [Зверев, 1990]:

В прошлом году Институт Гэллапа провел сравнительное обследование уровня знаний выпускников школ СССР и США в области географии. Открылся факт поистине сенсационный: 14 процентов американцев и 13 процентов наших соотечественников не нашли на карте территорию родной (!) страны.

А еще раньше в этой же статье читаем:

... 11 процентов выпускников средней школы США не могут разобраться в расписании автобуса, надписать конверт, понять содержание страхового полиса. Всего же официальная статистика насчитывает около 23 миллионов функционально неграмотных среди американцев, около шести миллионов – в Великобритании, трех – в Канаде, в ФРГ, во Франции.

И неудивительно, что в передовой газеты Известия [1988, 15/VIII] мы читаем, что

... две трети детей уже в пятом классе испытывают отвращение к учению.

И еще одно грустное замечание, относящееся к будущему нашей страны [Попова, 1991]:

Мнение учащихся 8–9-х классов единодушно: большинство учителей, с которыми им приходилось сталкиваться, авторитарны. Но интересен другой факт: 73 процента подростков не испытывают особых неудобств от этой авторитарности. Она им не враждебна, наоборот, вполне приемлема. А вот неавторитарных педагогов подростки оценивают, как правило, отрицательно.
... Опрос школьников, которым сейчас 15, наводит на мысль: авторитарный стиль воспитания ведет к усредненности, формализации мышления, сглаживает «непохожесть», «ершистость», своеобразие личности. Этих пятнадцатилетних мы уже проморгали! Школа, которую мы считаем чутким инструментом общественной жизни, продолжает тянуть старые модели. Наше посттоталитарное общество, как и прежде, печатает «тоталитарят».

Эти высказывания основаны на результатах социального и психологического исследования, проведенного в школах Москвы.

И последнее – влияние разводов на детскую психику. Вот что сообщает американский источник [Cherlin, 1991]:

В настоящее время 40 процентов американских детей увидятсвоих родителей разведенными, прежде чем достигнут совершеннолетия. Сколько травм будет порождено этой волной разводов? Современные исследования показывают, что это может быть во многих случаях последним актом деструктивной драмы (с. 1).

В нашей стране беда усугубляется еще низкой рождаемостью [Кожемяко, 1992]:

Уровень рождаемости за пять лет снизился на 30 процентов.
... И еще серьезная беда: болезнь семьи. Вследствие разводов ежегодно около полумиллиона детей остаются с одним родителем. Каждый третий подросток, совершающий правонарушения, живет в семье, где родители пьянствуют и абсолютно не занимаются воспитанием детей. Обострена проблема так называемого социального сиротства. Более 160 тысяч детей воспитываются в государственных учреждениях, хотя 90 процентов из них имеют родителей.

3. Угроза от нарастающей перенаселенности Планеты

Популяция нашей планеты растет,
как раковая опухоль, растет бесконтрольно.
А. Минделл [Mindell, 1989, р. 16]

Планета Земля-это космическая гостиница с ограниченным числом мест для проживания людей. Никто не может точно оценить число этих мест. Но грубо приближенные оценки возможны, и они выглядят устрашающе. Два года тому назад А. Минделл [Mindell, 1989] писал:

Человечеству потребовалось более миллиона лет, чтобы достигнуть в 1800 г. популяции в один миллиард. Теперь, 189 лет спустя, насчитывается 5 миллиардов. Десять миллиардов – это «максимум того, что может выдержать мир, интенсивно хозяйствующий с некоторой степенью комфорта». При современной скорости роста эта граница будет достигнута в 2030 году. Более 90 процентов популяционного роста приходится на малоразвитые страны. В 2000 году 80% мировой популяции будет находиться в этих странах (с. 14).

Из этих кратких слов с очевидностью следует, что уже к концу текущего века мир, идущий к катастрофе, будет находиться к тому же и в удивительно неравномерном демографическом состоянии, из чего в свою очередь будет следовать и экономическая неравновесность.

С биологической точки зрения не вызывает удивления возможность такого доминирующего расселения популяции одного вида. Подобное в биосфере происходит всегда, когда развивающийся вид не встречает какого-либо противостояния (вспомним о расселении кроликов в Австралии). Человек теперь настолько технически вооружился, что ему уже, кажется, ничто не может противостоять извне. Человека может погубить только само человечество.

Контроль за рождаемостью – это трудно решаемая задача. Некоторый опыт имеется в Китае, где проблема перенаселенности стоит особенно остро (вспомним, что каждый пятый житель на Земле – китаец).

Вот как оценивается ситуация в самом Китае [Савенкова, 1991]:

Как считает Пэн Пэйюнь, председатель Государственного комитета по делам планового деторождения, за последние двадцать лет благодаря политике регулирования рождаемости в Китае появилось на свет на 200 (!) миллионов младенцев меньше. В то же время перепись населения показала: «вне плана» родились двадцать миллионов детей. На взгляд Пэн Пэйюнь, прирост населения в 90-е годы все еще останется на критической отметке. Ведь вступило и вступает в детородный возраст многолюдное поколение, рожденное в годы «культурной революции», когда никаких ограничений не было. Уже очевидно, что стратегической цели (не более 1,2 миллиарда жителей в 2000 году) достичь не удастся. Более вероятная цифра – 1,3 миллиарда. А между тем группа авторитетных китайских ученых сделала вывод: природные ресурсы и экономические возможности страны способны «выдержать» лишь полтора миллиарда.
... Наказание и поощрение – вот, пожалуй, главные методы регулирования рождаемости в Китае, хотя огромное значение уделяют воспитанию и убеждению. Стратегия едина, но на местах есть свои нюансы.

Выявились и первые негативные последствия регулирования рождаемости [Известия, 1991, 4/1V]:

В начале третьего тысячелетия нашей эры Китай может оказаться страной с наибольшим количеством стариков в мире. Уже сейчас в КНР насчитывается сто миллионов человек старше шестидесяти лет, что составляет 8,8 процента всего населения республики. Как предполагает официальная китайская статистика, это число может увеличиться в 2025 году до 19,3 %.

Можно обратить внимание на трудности, которые проявляются уже сейчас в некоторых высокоразвитых странах с ограниченной рождаемостью.

(1) В природе женщины, видимо, заложен некоторый потенциал ласки и нежности, который теперь часто выплескивается на одного ребенка; эта ноша для ребенка оказывается тяжелой, ведущей к вызреванию пассивности, ватности в характере; запоздалая попытка преодоления этого тяжелого бремени ведет к росту агрессии. Такое, во всяком случае, наблюдается в нашей стране.
(2) Число разводов в развитых странах (в том числе и в нашей стране) катастрофически растет, и это опять-таки легко объяснимо: женщине естественно стремиться к тому, чтобы иметь нескольких детей, и если это каким-то способом пресекается, то подсознательное (стимулируемое телом) начинает протестовать: вспыхивает восстание против того, кого женщина любила и, может, продолжает любить.

Из кратко сказанного здесь следует одно очень важное заключение: борьба с многодетностью – это не просто изменение нашей веками сложившейся культуры, но еще и борьба с самой природой человека. Оказалось, что техника, создающая комфорт жизни, потребовала и здесь серьезной расплаты. Этой проблемы нет в нашей стране, где отсутствие какого-либо комфорта может поставить страну на грань вымирания. Во всяком случае, национальный баланс в мире сейчас нарушается, и это также серьезная проблема.

4. Угроза биосфере

Здесь мы прежде всего приведем данные, касающиеся нашей страны. Автор примечательной публикации [Жбанов, 1990] сначала говорит от своего имени:

... загрязнение природной среды достигло глобальной фазы. Это уже 290 ареалов, покрывающих территорию семи (!) Франций, и уже 60 миллионов человек под губительным воздействием химической атаки. И все это помимо Чернобыля ...

Далее в публикации приводятся высказывания В.И. Андреева, заместителя Генерального прокурора СССР:

Осознание кризиса, увы, идет медленнее, чем его приближение ...
Случайно ли, что именно в те годы, когда общественность стала бить в набат о спасении матушки-Волги, неочищенные стоки в нее возросли в четыре (!) раза. В Азовское море – в три и даже в священный Байкал – в полтора раза! Суммарный сброс достиг в прошлом году небывалых объемов-34 миллиарда кубометров! Выбросы вредных веществ в атмосферу просто чудовищные – 60 миллионов тонн! Сейчас уже 68 городов, по сути, в зоне экологического бедствия. А добавить ко всему этому еще и недоброкачественную пищу.
... На какое рассчитывать оздоровление, если применение пестицидов увеличилось в четыре раза, а содержание свинца, ртути, меди в почве сейчас по отдельным регионам уже превышает в десятки и даже сотни раз ПДК (предельно допустимые концентрации).

Вот некоторые данные из Государственного доклада о состоянии природы России [Смирнов, 1992]:

Загрязнением атмосферы обусловлено до 30 процентов общих заболеваний населения промышленных центров. Только 15 процентов горожан России проживает на территории с допустимым уровнем загрязнения воздуха.

Да, это результат необузданной индустриализации, направленной, как уверяли нас, на благо человека. И нам, наверное, надо было бы давно понять, что состояние биосферы в той или иной стране – первый, и весьма чувствительный, показатель ее социального здоровья или нездоровья.

Если мы теперь перейдем к рассмотрению состояния нашей планеты в целом, то перед нами откроется еще более мрачная картина [Васильев, 1990]:

Редко когда в истории на нашей планете было столько голодных (порядка 150 миллионов человек), никогда не было столько неграмотных (примерно 1 миллиард), столько лишенных доступа к чистой питьевой воде (около 1 миллиарда) и, значит, столько больных.
... Площадь пустынь увеличивается на 6 миллионов гектаров в год.
... На каждые 11 вырубленных деревьев в мире сажают только одно. Ежегодно площадь лесов на планете уменьшается на 11 миллионов гектаров.

И еще одна проблема – кислотные, порождаемые промышленными и транспортными выбросами, дожди [Известия, 20/V, 1992]:

Из-за загрязнения атмосферы, согласно докладу ООН, на всей планете поражено около 35 процентов лесов – на 50 миллионов гектаров. Только в Польше, где в атмосферу ежегодно выбрасывается 3,9 миллиона тонн двуокиси серы, ею изуродовано больше 75 процентов всех деревьев.

И все же это еще не катастрофа, а только преддверие к ней. Преддверие – потому что только одна пятая населения планеты живет в индустриальном мире [Васильев, 1990]. Катастрофа наступит тогда, когда остальные четыре пятых населения окажутся также живущими в индустриальном мире. В мировом сообществе наша страна занимает особое и достаточно странное положение – являясь индустриальной державой, она ведет себя агрессивно, и, может быть, даже особенно агрессивно по отношению к природе, и в то же время остается нищей страной. Сейчас идет ожесточенная борьба, направленная на то, чтобы радикально изменить ситуацию. Это значит, что мы хотим подойти к катастрофе на равных правах – получив за участие в индустриализации Мира такие же дивиденды, как и другие участники этого пула. Ведь не зря же старались, отрабатывая с кровью пятилетку за пятилеткой.

5. Угроза обществу от бюрократизации

Сейчас мы хорошо понимаем, что высокотехнизированное и достаточно интеллектуализированное общество может продолжать развиваться только в том случае, если будет сохраняться некий, необходимый для развития уровень свободы. Правда, мы не знаем, как оценить этот уровень. Но зато мы легко ощущаем не только интеллектом, но и всем своим организмом недостаточность свободы. Одни из нас начинают это ощущать раньше и острее других и тогда становятся диссидентами и изгоями, другие – несколько позднее просто теряют интерес к активной жизни.

Степень свободы, конечно, должна увеличиваться с развитием общества. Она, наверное, даже должна опережать его развитие. Но всегда ли это возможно? Ведь жизнь по самой своей природе алогична, парадоксальна, или – иными словами – диалектична. Если для развития технизированного и высоко интеллектуализированного общества нужна свобода, то само развитие такого невиданно усложненного общества неизбежно ведет к его нарастающему огосударствлению и бюрократизации. И именно это диалектическое противостояние делает жизнь напряженной, динамичной и готовой к новым революциям.

Поучительной является трагедия нашей страны. Революция была вызовом – страна, готовая вступить на путь интенсивного развития, жаждала свободы. Свободы ждала душа народа, а сам народ в своей массе еще не сумел оценить обретенную свободу – над ним тяготело обветшалое прошлое, и новая квазинаучная идеология легко взнуздала свободу, желая форсировать процесс развития общества. После смерти Отца народов – опять проблеск свободы, и казалось, что во второй половине 50-х и в начале 60-х годов страна начала оживать, это коснулось даже науки. Новый окрик все остановил. И страна быстро подошла к национальной катастрофе. Несвобода, заданная идеологией, обернулась невиданной тиранией, и семидесяти лет оказалось достаточно, чтобы сломить народ и разорить самую богатую страну Мира. Здесь надо подчеркнуть, что упадок стал особенно интенсивно нарастать за последние два десятилетия, когда обществу надо было перейти в ту новую, глубоко технизированную и интеллектуализированную фазу жизни, которая оказалась совершенно несовместимой с несвободой. Действовал особый и еще не изученный механизм двойной тяги: несвобода вела к нелепым формам развития технизации, а технизация в свою очередь усиливала развитие несвободы – росло количество министерств, комитетов и соответственно директив, планов, инструкций и указаний.

Теперь мы начинаем понимать, что несвободу может порождать не только государство – как раньше полагали теоретики анархизма, – но и само общество в таких его проявлениях, как коммерческие монополии, рынок, могущий отторгать новаторскую деятельность, или групповая агрессивность, особенно организованная и технически хорошо вооруженная. Сознание человека, по Мерло-Понти[6], – это открытость Миру. Добавим от себя, что открытость Миру – это проявление свободы человека. Но человек может быть открытым обществу только тогда, когда его могут услышать. Иначе – отчуждение. Иногда – добровольное изгнание в самого себя. Так мы жили десятилетиями в нашей стране.

А что же Там?

За последние три года мне многократно приходилось бывать на Западе – в Европе и США, – участвовать во многих конференциях гуманистической направленности, беседовать с серьезными, думающими людьми. Я почувствовал их озабоченность.

Озабоченность будущим культуры, нарастающей потерей свободы, бюрократизацией общества.

Бюрократизация общества – это естественный процесс для культуры наших дней. Усложнение техники с необходимостью ведет к созданию крупных фирм, похожих на наши министерства прошлых лет. А свободный рынок на самом деле не свободен: он подчинен определенной настроенности общества – моде, всегда негибкой, часто крайне консервативной. Это я мог наблюдать в США, вглядываясь в книжный рынок. Там есть как очень крупные, так и совсем мелкие издательства. Деятельность издательств протекает, как правило, в строго заданных рамках, ориентированных на определенные группы покупателей. Они боятся быть скомпрометированными перед лицом этих покупателей и не хотят рисковать прокладыванием новых путей. И вот на моих глазах крупному предпринимателю было продано одно малое книгоиздательство, созданное энтузиастом, действующим во имя своих идей. Так оказался перекрытым один из фарватеров, свободных от требований рынка. Недавно в письме одного свободно мыслящего американского профессора я прочитал такие слова:

Рыночная экономика, как увидят русские, оставляет мало места для ценностей и культуры!

Недавно я получил от одного крупного книгоиздательства международного масштаба сообщение о том, что оно не может переиздать на английском языке мою книгу [Налимов, 1989], недавно опубликованную у нас, так как она выходит за границы дозволенного. В качестве образца дозволенного была приложена изданная у них книга, близкая по своей теме к моей. И это в стране, где нет официально признанной идеологии!

Надо отдавать себе отчет в том, что приватизация, на путь которой сейчас становится наша страна, еще не обеспечивает автоматически освобождения от бюрократизации. И в приватизированном обществе большие преимущества сохраняются за крупными – гигантскими–фирмами. Они всегда имеют нужные финансы, всегда способны идти на риск, могущий обернуться разорением для малой фирмы, легко расходуют деньги на навязчивую рекламу, и рынок легко привыкает к ним. Но в таких фирмах-гигантах утрачивается личностное начало. Не находит отклика индивидуальная инициатива. Творческое начало замирает – все как в наших министерствах и ведомствах.

Но вот что существенно: в приватизированной структуре малые фирмы могут все же как-то бороться за свое выживание. И в США эта борьба явно ощущается. Если говорить о книжных издательствах, то они существуют подчас не ради наживы, а ради своего вклада в развитие новых идей в культуре. И здесь, видимо, поддержка нередко приходит со стороны спонсоров.

На международном конгрессе «Сознание и Природа» (Ганновер, ФРГ, 1988 г.)[7] я обратил внимание на доклад американского социолога, посвященный демонополизации экономики. Мне вспомнились забытые у нас теперь высказывания П. Кропоткина. На заданный в связи с этим вопрос я получил примерно такой ответ: «Мы знаем и ценим этого мыслителя».

Технизация общества неотвратимо ведет к бюрократизации науки. Обретя общегосударственное значение, наука теряет былую свободу. Естественно, что особенно сурово это проявилось в нашей стране.

У нас интеллектуальную жизнь возглавляют около пятисот академиков-кардиналов от науки. Они пользуются особыми привилегиями и особым доверием. Они вхожи в верхние слои власти и в верхние идеологические сферы. Они не несут непосредственной ответственности ни перед научной общественностью, ни тем более перед обществом в целом. Они сами выбирают свое пополнение. Только из их среды может выдвигаться Президиум Академии. Система полностью замкнута сама на себя. По своей замкнутости и обособленности Академия напоминает средневековые корпорации Западной Европы. Но корпорации имели на это моральное право – они решали только свои внутренние проблемы, лишь немногие из них вмешивались в жизнь в более широком плане. Академия же управляет всем развитием науки, а в значительной степени даже и техники в нашей стране, не неся ни за что ответственности (вспомним, как это было в трагическом случае с Чернобылем).

Посмертно академики (или часть из них) запечатлевались некрологами, подписанными высшими лицами страны. Наукометрия (количественная оценка развития науки и вклада в нее отдельных ученых или научных коллективов) оказалась невозможной в нашей стране, и тем более в Академии, как, скажем, невозможна богометрия (количественная оценка благочестивости) в Церкви.

Второй академический эшелон – это члены-корреспонденты, епископы от науки. Третий эшелон – это иерархически упорядоченные научные сотрудники, их около 60 тысяч. Но не только ими управляет Академия. Так, например, ректором МГУ ранее мог быть только академик. А дальше к академикам ведут и какие-то иные, невидимые нити.

Такой суровый, орденский облик Академия обрела после войны. Сначала централизация давала положительные результаты – в Академию влились те, кто вырос в иных условиях. И не мне бы сетовать на Академию: моя научная карьера (после возвращения из ссылки) была поддержана многими академиками. Но потом все стало затягиваться паутиной бюрократизма и безразличия.

Но не только в нашей стране, но и там, на Западе, наука утратила облик вольной общины интеллектуалов. И кажется, никем не был услышан призыв анархиствующего американского философа П. Фейерабенда [Фейерабенд, 1986]:

Наука есть одна из форм идеологии, и она должна быть отделена от государства, как это уже сделано в отношении религии (с. 517).

Как это может быть сделано в системе тех социальных структур, которыми зажата сейчас наша культура? Одновременно с бюрократизацией экономической и связанной с ней научной жизни идет и усиление традиционных проявлений государственности. И это опять-таки естественно: нужно обороняться от хорошо вооруженных бандитов и террористов. Терроризм теперь начинает приобретать национально-государственный характер. А тут еще и угроза распространения по всему Миру атомного, лазерного, химического и биологического оружия. Как же тут не приветствовать ощетинившееся государство? Кажется (особенно после кризиса в Персидском заливе), что для сохранения спокойствия в Мире необходимо единое, всемирное правительство с единой могущественной полицией. Но кто может оценить возникающий здесь риск? Не будет ли он больше риска существования полигосударственного многообразия?

Но и это еще не все. Богатый Запад боится не только террористов, но и просто голодных людей из других стран. Они, как саранча, могут истребить все его благополучие.

Посмотрите на посольства многих стран в Москве. Люди долгими часами, а иногда и ночами стоят в очереди на улице, невзирая на погоду. А когда подходят к желанному окошечку, их нередко встречают отнюдь не приветливо. А предъявляемые требования: количество справок и печатей к ним, анкетных вопросов, фотографий – и часто недели ожидания ответа – разве это не свидетельствует о бездушном и бездумном бюрократизме? Да все это напоминает островки ГУЛАГа, но теперь уже с другой стороны. А если кто-то оказался там и по каким-то соображениям, пусть даже нелепым, хочет остаться, разве он не имеет на это права? Разве человек не имеет права жить там, где у него больше надежд на удачу?

Да, мы теперь не за железным занавесом, но свободный и богатый мир по-прежнему отгорожен от нас многими барьерами. Ситуация тем не менее, конечно, существенно улучшилась.

Но если у них человек имеет право проживать только в той стране, где он родился (что, правда, кое-где смягчается квотами на иммиграцию), то у нас он, как правило, имел возможность жить только там, где он появился на свет[8] или где очень уж нужен. Так в современном государстве, будь то буржуазное или социалистическое, реализуется все то же феодальное право. Где же социально-политический прогресс?

Говорят, что все это нужно. И если уж очень нужно так нужно. Но зачем тогда говорить о правовом государстве, о гуманности, о демократии, о едином Мире, о единой Европе? Давайте признаем, что в современном цивилизованном Мире от феодализма никак не уйти, хотя бы и из лучших побуждений.

Здесь хочется обратить внимание на анархически звучащие слова великого гуманиста нашей эпохи А. Швейцера об опасности огосударствления жизни, сказанные еще в первой четверти нашего века [Швейцер, 1992]:

Какие еще кризисы и катастрофы предстоит пережить современному государству, трудно сказать. Его положение, особенно опасно еще и потому, что оно далеко перешагнуло границы своей естественной власти. Оно стало чрезвычайно сложным организмом, вмешивающимся во все дела, стремящимся все регулировать и ставшим вследствие этого уже нецелесообразно функционирующим учреждением. Оно стремится подчинить себе как экономическую, так и духовную жизнь. Для деятельности в таких широких масштабах оно содержит аппарат, который сам по себе уже представляет опасность.
... Трагичным является, следовательно, то, что мы должны жить в этом несимпатичном и нездоровом современном государстве и надеяться преобразовать его в культурное государство. От нас требуется почти невозможная способность к вере в силу духа. Но миро- и жизнеутверждение дает нам эту силу (с. 236).

Заканчивая этот раздел, хочется сказать, что более чем семидесятилетний путь нашей страны, в конечном счете, оказался не очень оригинальным. Она просто обогнала процесс огосударствления, идущий и на Западе. Обогнала и споткнулась. Теперь делается попытка сравняться с ним.

В нашей стране идут острые дискуссии, формулируемые чаще всего в дихотомическом противостоянии: капитализм против коммунизма, или иначе: частная собственность на средства производства против ничейной, т. е. практически государственной, собственности, или еще так: самоорганизация, присущая частной собственности, против абсолютного и к тому же идеологизированного бюрократизма. Но переход к частной собственности – это только выход на большую дорогу, на путь борьбы с гнетущей сложностью жизни, тяготеющей к несвободе. Свобода никогда не может быть абсолютной[9]. Жизнь – всегда компромисс, и часто очень хрупкий. Но впереди всегда должна быть манящая звезда.

У слова Свобода много синонимов:

Спонтанность – непредрешенность действия, творчество, порыв души.
Достоинство – органическое неприятие рабства, насилия, обмана, идеологии, какой бы она ни была.
Терпимость – многомерность личности, способность увидеть себя в другом.
Отзывчивость – открытость смыслам, любовь к природе, любовь к друзьям и даже врагам своим – основная заповедь христианства (правда, не ясно, не выходит ли столь высокий уровень внутренней свободы за границы природы современного человека, ведь в широком, историческом плане этот уровень ни разу не был реализован за две тысячи лет христианской культуры).
Трансличностностъ – несвязмтостъ с самим собой, своим Эго, выход за его границы.
Космичность – сопричастность вселенскому началу жизни.
Радость – полет фантазии и беспредельность бытия в измененных состояниях сознания.

Свобода обретается не только и не столько внешней (политической) борьбой, сколько состоянием духа, многогранностью культуры, но обретается, конечно, там, где жизнь не ломает человека вконец.

Демонологический лозунг свобода есть познанная необходимость за 70 лет своего звучания не мог истребить в нас осознания свободы как величайшей радости. Это показали наши эксперименты по медитации на три ключевых слова: «Свобода», «Рабство», «Достоинство[10].

6. Как было встарь

Заканчивая первую, критическую часть этой работы, мне хочется обратить внимание на то, что было встарь, когда вольно существовали еще малые народности, непричастные или почти непричастные к серьезной технике. Я хочу напомнить об этом отнюдь не для того, чтобы призвать современное общество идти вспять. Дорога вспять нам всегда закрыта. Накопленный опыт, пусть даже тяжелый, никогда не перечеркнуть. Он-в нас, мы стали им. Идти всегда приходится в новое, неведомое. Но идти в новое легче, зная прошлое, оценивая его и пройденный от него путь.

Мне хочется, прежде всего, обратить внимание на то, какой малый отрезок времени отделяет нас от совсем иного бытия.

Приведу отрывок из работы моего отца этнографа, профессора, вышедшего в буквальном смысле слова из глубин северных лесов. В этом отрывке он описывает близость к природе одной родственной ему малой угро-финской народности, жившей еще в политеистическом миропонимании, несмотря на формальное признание христианства [Налимов, 1912]:

Ссоры, дрязги влияют, по мнению пермяков, на вырождение всей природы, и в частности человека. Распри из-за земельных наделов влияют на качество урожая, хлебные злаки чахнут. Сильные же распри, сопровождающиеся неоднократным проклятием и иного рода руганью, влияют и на саму природу: красота ее меркнет. Нарушение прав живого существа не проходит безнаказанно. Виновник, так или иначе, должен пострадать. Собака, обиженная своим хозяином, может вызвать на него своим воем ряд бедствий. Лошадь, у которой после смерти сняли шкуру, преследует хозяина на том свете, требуя одеть себя. Вор, нарушитель прав других, делается более восприимчивым к заболеваниям. Зараза вырабатывается при совершении преступления и затем усиливается воплями и жалобами обиженного. Вор, преступник, иногда долгое время может оставаться ненаказанным, особенно когда потерпевшим является человек, не желающий преследовать своего обидчика. Пермяк же часто отказывается от преследований. Хлебные злаки, пушной зверь, дичь, рыба не могут, по его воззрению, быть предметами спора и раздора, от этого они чахнут, вырождаются. Затем пермяк, терпеливо переносящий обиды, приобретает лучшие способности, счастье, здоровье, делается менее восприимчивым к заразе, заболеваниям (с. 180).

Второй, может быть, даже более выразительный текст мы получили из США. Это письмо вождя Сиэтла из племени дуанов на территории штата Вашингтон президенту США Франклину Пирсу в 1854 г. по поводу передачи земли предков правительству США [Where is the Eagle? 1990].

Где орел?

Президент в Вашингтоне посылает нам весть, что он хочет купить нашу землю. Но разве можно купить или продать небо? Тепло земли? Эта мысль нам чужда. Если мы не владеем свежим воздухом и искрящейся водой, как же можно их купить?
Каждая частица Земли священна для моего народа. Каждая блестящая сосновая иголка, каждый песчаный берег, каждый туман в темном лесу, каждая лужайка, каждое жужжащее насекомое. Все они святы в памяти и опыте моего народа. Мы знаем сок деревьев как кровь, текущую в наших жилах. Мы – часть Земли, а она – часть нас. Пахучие цветы – наши сестры. Медведь, олень, великий орел – все они наши братья. Каменистые перевалы, нектар лужаек, тепло тела пони и человек-все принадлежат к одной семье.
Искрящаяся вода, текущая в ручьях и реках, не просто вода, но кровь наших предков. Если мы продадим вам землю, помните, что она священна. Каждое призрачное отражение в чистых водах озер рассказывает о событиях и воспоминаниях в жизни моего народа. Журчание воды – это голос отца моего отца.
Реки – наши братья. Они утоляют нашу жажду. Они несут наши каноэ и кормят наших детей. Поэтому вы должны относиться к рекам с такой же добротой, как к брату.
Мы знаем, что белый человек не понимает наших обычаев. Один участок земли похож для него на другой, ибо он – чужак, приходящий ночью и забирающий у земли, что ему надо. Земля – не брат ему, а враг, и, покорив ее, он идет дальше. Он оставляет могилы своих отцов и забывает место, где родились его дети.
В городах белого человека нет тихих уголков. Нет места, где можно услышать весенние листья или шуршание крыльев насекомых. Может быть, я не понимаю, потому что дикарь, но грохот лишь оскорбляет слух. И что остается в жизни, если человек не может слышать восхитительный вскрик водоворота или рассуждения лягушки ночью около пруда?
Если мы продадим вам землю, помните, что воздух для нас драгоценен, что воздух дает свой дух всей жизни, держащейся на нем. Ветер, давший нашему деду первое дыхание, принимает и его последний вздох. Ветер также дает нашим детям дух жизни. Поэтому, если мы продадим вам нашу землю, держите ее отдельно и неприкосновенно, и пусть она остается священной, как место, где человек может попробовать вкус ветра, напоенного луговыми цветами.
Вот что мы знаем: Земля не принадлежит человеку; это человек принадлежит Земле. Вот что мы знаем: все вещи взаимосвязаны, как кровь, объединяющая нас всех в одну семью. Будете ли вы учить ваших детей тому, чему мы учим своих? Что Земля – наша мать. Что ни выпадает на долю Земли, то выпадет и на долю человека. Не человек плетет паутину жизни, он лишь ниточка в ней. Что он сделает паутине, то сделает и себе.
Когда последний краснокожий исчезнет вместе со своей дикой природной жизнью и его память будет лишь тенью облака, несущейся над прерией, будут ли еще существовать прибрежья и леса? Останется ли хоть что-нибудь от духа моего народа?
Даже белого человека не минует общая судьба. Мы знаем одно, и белый человек тоже поймет это однажды: наш Бог – один и тот же. Вы можете думать, что владеете им, как владеете этой землей; но это не в ваших силах. Это Бог людей, и его сострадание одинаково и для белых, и для краснокожих. Эта Земля дорога ему, и приносить ей вред – значит громоздить презрение к ее Создателю.
Исчезнут и белые люди, может быть раньше, чем наши племена. Если будете и дальше гадить в свою постель, то захлебнетесь в собственных нечистотах. Ваша судьба для нас тайна. Что будет, когда перебьют всех бизонов? Приручат всех диких лошадей? Что будет, когда все тайные уголки леса пропитаются запахом многих людей, а вид на округлые холмы испортят говорящие провода? Куда уйдет чаща? Она исчезнет! Где будет орел? Исчезнет! А каково распрощаться с быстрыми пони и с охотой? Это будет конец жизни и начало выживания.
Мы любим эту Землю, как новорожденный любит биение сердца матери. Поэтому, если мы продадим вам нашу землю, любите ее, как мы ее любили. Заботьтесь о ней, как мы заботились. Сохраните память о том, какая она была, когда вы ее получили. И изо всех сил, со всем разумом и сердцем сохраните ее для своих детей и любите ее, как Бог любит всех нас.
Мы – часть земли, и вы тоже – часть земли. Эта Земля дорога нам. Но она дорога и вам. Мы знаем одно: есть только один Бог. Ни один человек, ни краснокожий, ни белый, не может существовать сам по себе. В конце концов, все мы братья.

Два приведенных выше текста свидетельствуют о существовании в прошлом представлений о трансличностном сознании, связывающем духовно человека с Землей и всем обитающим на ней. Множество относящихся сюда мифов приведено в примечательной книге Минделла [Mindell, 1989]. Об этом мы уже говорили в гл. VI, § 5.

Да, можно думать, что именно так человек прошлого видел окружающий его мир. И этим определялось его поведение, благосклонное по отношению к Земле и всему обитающему на ней. Это то, что мы утратили в результате научно-технического прогресса. Теперь мы вдруг почувствовали, что отчуждение от Земли привело человека и к отчуждению от самого себя.

Глава X

КРИТИКА ОСНОВАНИЯ КУЛЬТУРЫ[11]

Таким образом, социальный оптимизм опирается на механико-рационалистическую теорию счастья. Проблема человеческого счастья есть с этой точки зрения проблема внешнего устроения общества; а так как счастье обеспечивается материальными благами, то это есть проблема распределения...
В основе революционизма лежит тот же мотив, который образует и движущую силу социалистической веры: социальный оптимизм и опирающаяся на него механико-рационалистическая теория счастья. Согласно этой теории, как мы только что заметили, внутренние условия для человеческого счастья всегда налицо, а причины, препятствующие устроению земного рая, лежат не внутри, а вне человека – в его социальной обстановке, в несовершенствах общественного механизма. И так как причины эти внешние, то они и могут быть устранены внешним, механическим приемом. Таким образом, работа над устроением человеческого счастья с этой точки зрения есть по самому своему существу не творческое или созидательное, в собственном смысле, дело, а сводится к расчистке, устранению помех, т.е. к разрушению. 
                              С.Франк [1909/1967, с. 191-192, 194]

Предисловие

Приведенные выше слова С.Франка оказались пророческими. Еще в начале нашего века он очертил доминирующую мысль русской революции. Эту мысль активно поддержали и многие выдающиеся деятели Запада. Ныне мы попытаемся показать те причины, в силу которых наша культура, казалось бы, достаточно богатая и многогранная, оказалась беспомощной в борьбе с безумной идеей радикального насильственного переустройства общества.

1. Восхождение мировоззренческого примитивизма

Просматривая литературные источники конца XIX и начала XX века, мы отчетливо видим, как у образованной части общества назревало ощущение духовной скудости, унылости и одновременно ответственности за социальную несправедливость жизни. Сейчас – в ретроспективе – кажется, что уже тогда предчувствовалась возможность всеохватывающего конфликта: социального, мировоззренческого, религиозного или даже военного.

Ницше в своей посмертно опубликованной книге [Ницше, 1910] объявил о «переоценке всех ценностей»[12]. Несколько позднее возникает существенно новое для западной культуры философское движение – экзистенциализм, – противостоящее господствовавшей тогда вере в миф научно-технического прогресса. Позднее близкими к экзистенциализму оказались и такие свежие направления мысли, как диалектическая теология протестантизма, французский персонализм, философская герменевтика. В западную культуру широким потоком вливаются духовные учения Востока. На их почве возникает теософия Е.Блаватской. Из недр теософии выделяется антропософия Р.Штейнера, ориентированная уже на неортодоксальную христианскую мистику. Приоткрывается немного и эзотеризм[13]. Возникли и новые философски окрашенные направления в психологии: фрейдизм с множеством его ответвлений, юнгианство, а значительно позднее – во второй половине XX века – в США, стране, прагматически ориентированной, появилась гуманистическая, а затем и трансперсональная психология, исследующая нетрадиционные методы поддержания психики человека.

В нашей стране в начале века напряженность проявлялась особенно остро. Ощущение тоски и подавленности мы находим у А.Чехова, А.Куприна, Л.Андреева, А.Блока. У философа Л.Шестова – высказывания о трагической обреченности человеческого существования, которым противостоит романтический бунт М.Горького. В стране было множество легальных, полулегальных и нелегальных партий, союзов и федераций (у анархистов), политический террор и тюремно-каторжное противостояние поискам свободы. Среди страждущей интеллигенции – обращение к оккультизму и мистике, к утонченному символизму, акмеизму, абстракционизму. В философии – богоискательство, частично расширяющее Православный догматизм (имяславство, создание образа софийности, признание права на противоречие в богословии), где-то слегка бунтующее (В.Розанов, В.Соловьев, С.Булгаков), а в лице Л.Толстого – бросающее вызов Православию. Зарождение в России экзистенциализма (уходящего своими корнями еще к Ф.Достоевскому) – в работах Л.Шестова и Н.Бердяева.

Россия шла тогда тем же путем, что и европейский Запад. Это был путь, направленный на поиск вселенского начала жизни. Казалось, на этом пути разрешатся все зловещие проблемы, уже тогда начавшие терзать западную цивилизацию.

Но путь оказался несостоятельным. Он не смог противостоять ни бессмысленности Первой мировой войны, ни ее последствиям: большевизму – у нас, нацизму – в Германии, казалось бы уже давным-давно впитавшей в себя христианство и внесшей громадный вклад в гуманное по своей природе западное миропонимание. Направленность на поиск вселенского начала жизни не прозвучала достаточно убедительно и в современном, «постиндустриальном обществе» (называемом также иногда «технотронным», «сверхиндустриальным» или «информационным»). В плане мировоззренческом на смену позитивизму (и неопозитивизму) пришел постпозитивизм, который в более утонченной, чем ранее, форме сохранил все то же механистическое видение мира.

Почему же все движения, направленные на приобщение человека к вселенскому началу жизни, оказались маргинальными, находящимися на полях текста, задающего культуру сегодняшнего дня?

Ответ на этот вопрос оказывается достаточно простым.

(1) С одной стороны, мы должны признать (следуя Хайдеггеру), что техника, становясь доминирующим началом культуры, стала все более и более отчетливо предопределять все проявления культуры, внося всюду механицизм. Наука, сама долгое время находившаяся в плену наивных механистических представлений, поддержала ограничение, задаваемое техникой. Теперь, правда, в самой науке происходят серьезные изменения: она теряет статус объективности, а теоретическая физика и особенно космогония обретают метафизическую окрашенность (см. гл. I).
(2) С другой стороны, оказалось крайне противоестественным то, что все противостоящие позитивизму движения в большинстве своих проявлений потеряли всякую связь с наукой[14]. Наука стала серьезной составляющей современной культуры. С ней нельзя не считаться. Наука разрушила многие наши предрассудки, идущие из далекого прошлого, и соответственно существенно изменила состояние нашего сознания (см. гл. VI). Отсюда отнюдь не следует, что надо погружаться в сциентизм. Следует другое: нужен синтез. Он теперь может стать плодотворным – когда меняется сама наука, когда мы оказываемся готовыми признать, что иррациональное отнюдь не противостоит рациональному (см. гл. V), когда в теоретической физике и космогонии стала проявляться метафизическая настроенность.
(3) Позитивистское мышление в любой его стадии развития легко поддается популяризации и, таким образом, оказывается готовым к тому, чтобы войти в «массовую культуру». Путь серьезного внепозитивистского (и соответственно внемарксистского) мышления в нашей цивилизации оказался элитарным – доступным только немногим.
(4) И последнее – серьезное непозитивистское мышление в силу своей утонченности не смогло найти достаточно простой социальной программы. В начале века социальные проблемы были столь остры, как в наши дни проблемы социальной экологии.

2. Несостоятельность философского противостояния

Дополним сказанное выше кратким описанием противоборства, происходившего в русской философской мысли.

Уже в середине XIX века философски настроенные русские мыслители восторженно восприняли Гегеля. В 90-е годы возник так называемый «легальный марксизм», которому оказываются сопричастными (на некоторое время) такие яркие личности, как П.Струве, М.Туган-Барановский, С.Булгаков, Н.Бердяев, С.Франк.

Привлекательность марксизма понятна: в нем соединились западная, выпестованная веками философская мысль и научные представления того времени. Казалось, наконец, осуществилась мечта мыслителей эпохи Просвещения. Все было объяснено – и ход истории, и природа осознающего мир человека. И будущее было предсказано. Все ясно, просто, легко понимаемо. Все жестко детерминировано, вплоть до социальных и личностных проявлений. Все механистично, так же как механистична Вселенная в описании Ньютона, Коперника, Кеплера и Дарвина. Представление о Тайне мироздания исчезло.

Все социальные проблемы решаются просто – достаточно применить силу и передать всю полноту власти рабочему классу, которому всем ходом истории предопределена роль гегемона. Учение – гениальное по своей всеохватывающей силе, простоте, вседоступности. Маркс посмертно становится демиургом – творцом новой культуры, в которой все новое-философия, этика, эстетика; новое понимание того, что научно в науке; новая социально-экономическая структура, новая юриспруденция и новые формы подавления инакомыслия.

Отрезвление у некоторых философов началось задолго до постановки величайшего социального эксперимента. Вот что писал в конце первого десятилетия нашего века тот же Бердяев [Бердяев, 1909/1967]:

С русской интеллигенцией в силу исторического ее положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине.
А философия есть школа любви к истине, прежде всего к истине. Интеллигенция не могла бескорыстно отнестись к философии, потому что корыстно относилась к самой истине, требовала от истины, чтобы она стала орудием общественного переворота, народного благополучия, людского счастья. Она шла на соблазн великого инквизитора, который требовал отказа от истины во имя счастья людей (с. 8).

Далее приведем высказывание С.Франка из уже цитированной ранее его работы, напечатанной в том же сборнике [Франк, 1909/1967]:

Быть может, самая замечательная особенность новейшего русского общественного движения, определившая в значительной мере и его судьбу, есть его философская непродуманность и недоговоренность... Отсутствие самостоятельного идейного творчества в нашем общественном движении, его глубоко консервативный в философском смысле характер есть факт настолько всеобщий и несомненный, что он даже почти не обращает на себя ничьего внимания и считается естественным и нормальным. Социалистическая идея, владеющая умами интеллигенции, целиком, без критики и проверки, заимствована ею в том виде, в каком она выкристаллизовалась на Западе в результате столетнего брожения идей. Корни ее восходят, с одной стороны, к индивидуалистическому рационализму XVIII в. и, с другой– к философии реакционной романтики, возникшей в результате идейного разочарования исходом Великой французской революции. Веруя в Лассаля и Маркса, мы, в сущности, веруем в ценности и идеи, выработанные Руссо и де-Местром, Гольбахом и Гегелем, Бёрком и Бентамом, питаемся объедками с философского стола XVIII и начала XIX в. И, воспринимая эти почтенные идеи, из которых большинство уже перешагнуло за столетний возраст, мы совсем не останавливаемся сознательно на этих корнях нашего миросозерцания, а пользуемся их плодами, не задаваясь даже вопросом, с какого дерева сорваны последние и на чем основана их слепо исповедуемая нами ценность. Для этого философского бессмыслия весьма характерно, что из всех формулировок социализма подавляющее господство над умами приобрело учение Маркса – система, которая, несмотря на всю широту своего научного построения, не только лишена какого бы то ни было философского и этического обоснования, но даже принципиально от него отрекается (что не мешает ей, конечно, фактически опираться на грубые и непроверенные предпосылки материалистической и сенсуалистической веры) (с. 208-209).

Отметим здесь, что Франк, не будучи ученым, признает за марксизмом широту научного построения. Вот так и утверждался возникший ранее миф о научности марксизма.

Позднее, уже в разгар великого эксперимента, В.И.Вернадский – не только крупный ученый, но и выдающийся философски ориентированный мыслитель[15] – дает также высокую оценку научности учения Маркса [Вернадский, 1991]:

К.Маркс, крупный научный исследователь и самостоятельно мыслящий гегельянец... (с. 88).

Или в другом месте:

Маркс был крупнейшим ученым, который в «Капитале» получил свои результаты точным научным путем, но изложил их на языке гегельянской философии... (с. 247).
... Форма изложения у Маркса вводит читателя в заблуждение, будто оно получено им философским путем. В действительности оно только так изложено, а в действительности добыто точным научным методом историка и экономиста-мыслителя, каким был в своей научной работе Маркс (с. 247).

Правда, дальше он говорит о вере в не подлежащую сомнению философскую истину, которая

... создалась на русской почве, в среде эмиграции, и совершенно (несознательно) исторически выросла в государственное идейное явление, последствия которого были неожиданные и для ряда более крупных свободно мыслящих коммунистов (с. 245).

Заканчивая разговор о Вернадском, хочется привести отрывки из его высказываний, запечатленных в дневниках трагического 1941 года [Вернадский, 1988]:

...исторически Ленин и Сталин стояли на правильном пути.
Речь [Сталина], несомненно, очень умного человека...
Государство в государстве: власть – реальная – ГПУ и его долголетних превращений. Это – нарост, гангрена, разъедающая партию, но без нее не может она в реальной жизни обойтись. В результате – мильоны заключенных-рабов, в том числе, наряду с преступным элементом, – и цвет нации и цвет партии, которые создали ее победу в междуусобной войне. Два крупных явления: 1) убийство Кирова, резко выделяющегося среди бездарных и бюрократических властителей; 2) случайная неудача овладения властью людьми ГПУ– Ягоды.
...Истребление ГПУ и партией своей интеллигенции – людей, которые делали революцию, превратив ее в своеобразное восстановление государственной мощи русского народа, – с огромным положительным результатом. Партия «обезлюделась», и многое в ее составе – загадка для будущего. Сталин, Молотов, и только. Остальное для наблюдателя – серое.

Вот так крупнейший русский мыслитель и, безусловно, честный человек воспринимал и принимал трагичность происходящего во имя великой идеи, не понимая того, что трагичность следует из самой поддержанной им идеи. Я часто всматриваюсь в портреты Вернадского последних лет и неизменно вижу в них неизжитость глубокого трагизма. Мне представляется, что ответственность он принимал и на себя.

И в то же время Вернадский очень серьезно относился к проблемам морали [Вернадский, 1991]:

Вопрос о моральной стороне науки – независимо от религиозного, государственного или философского проявления морали – для ученого становится на очередь дня (с. 90).

И дальше:

Нельзя не отметить, что начинают искаться и вырисовываться новые формы научного братства – внегосударственные организационные формы мировой научной среды (с. 92).

Те, кто в то время сидел в тюрьмах и лагерях, были бы потрясены оправдывающими террор высказываниями левых иноземных интеллигентов, в прошлом почитавшихся нами за их пристрастие к свободе. Может быть, все это направлялось этим неведомым нам братством?

Приведем здесь высказывание М.Злобиной [Злобина, 1989]:

... иные всерьез поговаривают о всемирном заговоре левой интеллигенции против России, в котором участвовали А.Барбюс, Р.Роллан, Л.Арагон, Т.Драйзер, Б.Шоу, Л.Фейхтвангер, Ф.Жолио-Кюри, настоятель Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон и другие (а из наших – В.Маяковский, М.Горький, И.Эренбург и, конечно же, М.Кольцов, сказавший Арагону перед отъездом в Москву в предчувствии ареста: «Запомните, что Сталин всегда прав».). Не буду обсуждать сей детективный сюжет, подозрительно смахивающий на те антисоветские заговоры, которые сочинялись на Лубянке. Но отношение интеллектуальной элиты Запада к этим грубо сфабрикованным фальшивкам, к массовым арестам и ко всему, что происходило в те страшные годы в нашей стране, упорство, с которым именитые, уважаемые писатели игнорировали преступления сталинского режима и тем самым покрывали их (а кое-кто даже славил советские «лагеря по перевоспитанию граждан» как «замечательное достижение социализма»), ошеломляет и требует объяснения. Что это было? Какая «слепящая тьма» застила им глаза? (с. 263-264).

Нет, конечно, это не был заговор со зловещим умыслом. Это была беспредельная, чисто иррациональная вера в научность марксизма, его безальтернативность. Вот еще примеры такой же веры – Ж.П.Сартр обращался к созданию «неомарксизма»; психиатр В.Райх пытается создать «фрейдомарксизм», латиноамериканский теолог Ф.Андре-Венсан (один из основателей теологии освобождения) исходил из того, что «доктрина веры должна быть обоснована марксистской философией истории» [Дудкин, 1990].

Нет, все это было не заговором, а безумием интеллигентов, не понимавших науки, но пытавшихся опираться на нее.

Заканчивая этот параграф, мы обратились к наукометрическим данным. Они позволят нам увидеть имена тех мыслителей, которые оказываются статистически доминирующими в нашей культуре. Данные взяты из публикации Ю.Гарфилда [Garfield, 1986], составленной по его знаменитому индексу Arts and Humanities Citation Index 1976-1983. Выборка сделана за 8 лет – с 1976 по 1983 г.

В таблице 1 приведены данные для мыслителей разных эпох – от истоков нашей культуры до сегодняшних дней. В таблице 2 данные даются для авторов XX века.

Таблица 1

Цитируемость за 8 лет (1976-1983 гг.)[16]

(Обозначения: А – год рождения, В – число цитируемых источников, С – общая цитируемость данного автора)

Автор

А

В

С

Маркс

1818

4635

10788

Ленин

1870

3450

8902

Шекспир

1564

3807

8060

Аристотель

384 до н. э.

4033

7745

Библия

разные годы

1018

7035

Платон

427 до н. э.

3255

6904

Фрейд

1856

2950

6111

Хомский

1928

2216

4444

Гегель

1770

2210

4439

Цицерон

106 до н.э.

2200

4386

Таблица 2

Цитируемое за 8 лет (1976-1983 гг.)[17]

(Обозначения: А – число цитируемых источников, В – общая цитируемость данного автора)

Авторы

А

В

Ленин В. (1870-1924)

3450

8902

Фрейд 3. (1856-1939)

2950

6111

Хомский А. (р. 1928)

2216

4444

Барт Р. (1915-1980)

2647

4146

Хайдеггер М.(1889-1976)

1655

4015

Элиот Т. (1888-1965)

1903

3585

Сартр Ж. П.(1905-1980)

1787

2984

ИейтсУ. (1865-1939)

927

2898

Деррида Ж. (р. 1930)

1645

2891

Джойс Дж.(1882-1941)

1569

2787

Приведенные здесь таблицы представляются весьма поучительными. Из их рассмотрения следует, что ведущими фигурами оказываются представители различных направлений знания. Здесь нельзя не заметить, что на первое место в одной (более общей) таблице попадает Маркс, в другой (относящейся к XX веку) – Ленин. Отсюда следует, что мы жили (по крайней мере, до последних лет) под доминантой марксизма. Можно рискнуть сказать даже так: наш мир (или, по крайней мере, весьма существенная его часть) жил не только и не столько в полиморфной культуре, идущей из древнего Средиземноморья, сколько в иной, отошедшей от нее парадигме, порожденной Гегелем и Марксом. Удивительно и то, что в полных таблицах Гарфилда на высоком месте оказывается «величественная» фигура Л.Брежнева (как следует из данных, 663 его высказывания цитировались 1099 раз). Все это остается на совести представителей гуманитарных наук и очень серьезно обличает философскую мысль недавнего прошлого.

Посмотрим, что же произошло потом – после революции, совершенной М.Горбачевым. Соответствующие данные, характеризующие годовую суммарную цитируемость, приведены в таблице 3. Мы видим, как происходит падение цитируемое™: если за прежние 8 лет среднегодовая цитируемость составляла: для Маркса – 1348, для Ленина – 1113 и для Брежнева – 137 раз, то в 1990 г. она соответственно упала до 496, 212 и 2. Эти данные свидетельствуют о том, насколько несвободна от политики была мысль в гуманитарной области знания. В чем же тогда ее ценность?

Таблица 3

Суммарная годовая цитируемость

1986 г.

1987 г.

1988 г.

1989 г.

1990 г.

Маркс К.

691

658

610

581

496

Ленин В.

377

294

290

250

212

Брежнев Л.

21

12

9

2

3. Мировоззренческая несостоятельность науки

И Он сказал им: идите. И они, выйдя, пошли в стадо свиное.
И вот, все стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде.
Мф 8,32

Готовясь к завершению XX столетия, мы должны будем ответить на вопрос о том, какие уроки мы должны извлечь из всего происшедшего в этом веке. Одним из самых серьезных уроков является мировоззренческая несостоятельность науки. Наука, на развитие которой Европа потратила много столетий, оказалась неспособной оградить человека от коллективного безумия. Притча о бесах реализовалась почти сразу в нескольких странах, хотя и в существенно разной окрашенности.

Ничто – ни религиозный опыт, ни философская мысль, о которой мы говорили выше, ни наука – не смогло противостоять безумным устремлениям века. Бессильной оказалась культура в целом.

Теперь мы сделаем попытку оценить беспомощность науки перед лицом безумия. Ограничимся, естественно, только тем, что произошло в нашей стране, и остановимся в основном на описании того, что делалось в физике– науке точной и потому, казалось бы, не допускающей своеволия. О том, что делалось в других, более мягких областях знания, читатель и так достаточно информирован.

Большевизм, круто замешенный на гегелианском марксизме, вызвал невиданный раскол среди ученых. Одни сумели вовремя покинуть нашу страну (как, впрочем, сделали и многие представители гуманитарной сферы деятельности). Другие надеялись на компромисс, полагая, что можно будет честно и продуктивно работать, сохраняя где-то в глубине свои убеждения (был даже термин такой: «попутчики»). Третьи бросились в объятия тех, кто прокладывал новый путь.

Из этой третьей группы одни вступили в партию и заняли административные места в науке. Другие обрели статус беспартийных большевиков. Они были, как правило, талантливы, честны, бескорыстны и остро переживали свою ответственность за происходящее. Они в основном и делали советскую науку тех лет. Они всегда говорили «как надо» и выступали «как надо», но ненавязчиво. Для них была открыта научная карьера, у них была возможность бывать за границей, их не касалась карающая рука. Если в отношении этих лиц совершались ошибки, то они быстро исправлялись. Некоторые из них (но далеко не все) занимали крупные административно-командные должности в науке. Здесь многое не понятно, тайна тяготеет над теми, кто был «беспартийными большевиками».

Сделать выбор в те годы было непросто. Революция закончилась победой. Первая в мировой истории победа восставших во имя социального преобразования. Этим гордились российские люди, относясь с презрением к «растленному Западу». Ветер свободы пронесся по просторам страны. Новое ожидалось многими с накалом внутренней романтики.

Но, победив, нужно было что-то делать. Делать в одной стране – все надежды и прогнозы на мировую революцию рухнули. Делать что-то в стране по преимуществу феодальной и к тому же разноукладной, разнонациональной.

Программ было много. Но только одна из них была готова к действию, суровому и диктаторскому. Чтобы оправдать это действие, надо было признать марксистское мировоззрение научным. Признать было не просто, но не просто было и опровергнуть – четких критериев научности науки не было тогда, нет и сегодня (см. гл. 1). Но где-то подспудно сохранялся еще и практический аргумент: признать– значит начать активно действовать, не признавать – значит оказаться на «свалке истории». Можно было признать и как бы условно: мол, пусть (из-за безвыходности положения) все пойдет так, как требует безумная теория, а потом все выровняется в соответствии с естественными потребностями цивилизованного общества[18].

Я помню эти годы. Я жил в это время в Москве, впитывая происходящее с юношеской непосредственностью. Бывал в разных кругах и знакомился с различными людьми. Много читал (ведь с 16 лет тогда открыт был вход в Румянцевскую – теперь им. В.И.Ленина – библиотеку). Уже тогда я понимал, что надо выбирать свой путь в жизни. Понимал, что каждый шаг отдается в душе эхом совести. Мне тогда приходилось встречаться с представителями разных течений, включая анархистов, толстовцев, меньшевиков, троцкистов. С последними, правда, беседа не получалась. С меньшевиками яростно спорил. Но скоро надоело. Я уже тогда не мог признать состоятельность марксистского гегелианства, в какой бы модификации оно ни представлялось. Не мог потому, что рос в семье свободомыслящего ученого-этнографа, пришедшего в российскую культуру из северных лесов, где жил малый народ, не знавший насилия и не умевший подчиняться имперским требованиям России, так как его традиционные верования и образ жизни были основаны на пантеизме, проповедовавшем уважение ко всему сущему и отвергавшем насилие.

Но обратимся к исходным идеям Маркса. С позиции сегодняшнего дня совершенно очевидно, что марксистская теория была ненаучной, так как все, что она пыталась предсказать, оказалось несостоятельным. Где абсолютное обнищание пролетариата? Где неизбежное крушение капитализма, который вопреки всем предсказаниям обрел новые черты, укрепившие его выживаемость в плане как социальном, так и экономическом? Как можно объяснить феномен суровой эксплуатации в обществе, лишенном частной собственности на средства производства? Почему с развитием социализма огосударствление жизни не изживалось, а наоборот – только усиливалось? Почему предписанный отказ от религиозности и замена ее «научным мировоззрением» не только не оздоровили общество, но, наоборот, расшатали вконец его моральные устои?

Многое из сказанного здесь предвиделось уже и в те годы. Но предвиделось далеко не всеми. Научная мысль в своем критицизме не смогла выступить достаточно единодушно. Произошел суровый раскол.

Ярким примером раскола оказалась трагедия, разыгравшаяся в семье двух академиков – братьев Н.И. и С.И.Вавиловых. Вот что говорит об этом в своих воспоминаниях А.Д.Сахаров, давая, прежде всего, характеристику С.И.Вавилову [Сахаров, 1990]:

К личным делам сотрудников Сергей Иванович относился всегда с большой заботливостью, он глубоко и искренне любил науку и был прекрасным ученым-оптиком, а также хорошим популяризатором. В качестве Президента ему приходилось много выступать с официальными речами. В одной из них он назвал Сталина «корифеем науки», этот пущенный им в ход эпитет стал почти частью официального титула (видимо, понравился).
Судьба двух братьев – умирающего от голода при чистке нечистот в Саратовской тюрьме и осыпанного всеми почестями Президента – была парадоксом, крайностью даже в то время, но и было в этом что-то очень характерное (с. 109).

Несколько раньше в этой же книге читаем:

... Сергей Иванович был родным братом другого академика, еще более известного, – Николая Ивановича Вавилова, биолога, арестованного и погибшего в заключении... Эта история была одной из самых ужасных страниц в многолетней трагедии советской биологии. Сергей Иванович вскоре (или уже тогда) стал Президентом Академии наук. При этом он регулярно минимум раз в неделю – встречался с Т.Д.Лысенко, членом Президиума АН, который был одним из главных виновников гибели его брата. Представить, как это происходило, мне трудно (с. 108). Я думаю, что в этом взаимоотношении братьев на самом деле никакого парадокса не было. Каждый из них сделал выбор, и каждый действовал в соответствии с установками, задаваемыми тем или иным образом. Уместно здесь напомнить пророческие слова из Нового Завета:

Л к 1251 Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение;
52 ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трех:
53 отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери; свекровь против невестки своей, и невестка против свекрови своей.

Так в точности и получилось, ибо здесь речь шла об очень серьезном выборе.

Я был лично немного знаком с Сергеем Ивановичем. Я знаю, что ближайшие его сотрудники относились к нему с большим уважением, некоторые прямо боготворили его. Но вот что существенно – он шел навстречу до определенной черты, никогда не дальше[19].

С.И.Вавилов войдет в историю науки не только своими весьма изящными работами в области оптики и не только созданной им школой учеников, но еще и тем, что он как Президент Академии должен был поддерживать (или даже возглавлять?) процесс идеологизации. Обратим внимание на его статью [Вавилов, 1952], открывающую позорно знаменитый сборник «Философские вопросы современной физики». Правда, эта статья написана сравнительно мягко и включена в сборник посмертно. Но, тем не менее, она выглядит как документ, говорящий о готовности передовой советской физики признать все, что сказано в сборнике[20], и даже то, что сказано там не физиками-профессионалами.

В те бурные годы (30-50-е) идеологизация науки шла вовсю. Этот процесс коснулся не только гуманитарных областей знания и биологии, но также точных наук – химии, физики, астрономии, космогонии и отчасти даже математики.

В наши прояснившиеся дни стали появляться первые публикации, отражающие идеологическую агрессию, ранее часто завершавшуюся тюрьмой. Здесь мы не будем останавливаться на этой теме, требующей детального изучения[21]. Отметим только, что сообщество ученых в какой-то своей части легко перешагнуло через тех, кто встал на жертвенный путь, сохраняя свою честь и достоинство. В этом сыграли свою роль не только партийные представители науки, но и те, кто были беспартийными большевиками. Истории предстоит разобраться, кто внес какой вклад. Беспартийные большевики легко распознаются, если обратиться к орденометрии. Посчитайте, каким числом орденов Ленина награжден тот или иной ученый – и все станет ясным.

Из сказанного здесь следует, что ученые, несмотря на все понесенные жертвы, не смогли противостоять идеологизации научного мировоззрения. На них лежит суровая ответственность за содеянное. Наука, не выдержавшая борьбы и ставшая неспособной более отстаивать свою независимость, оказалась пригодной для того, чтобы прикрывать своим авторитетом любые диктуемые сверху социально-политические установки, которые, подчас радикально меняясь, всегда провозглашались как научно обоснованные.

Отметим, что идеологизация науки имела место также и в нацистской Германии. Если говорить о физиках, то упомянем здесь хотя бы имена двух всемирно известных ученых– Ф.Э. А.Ленарда и И.Штарка (лауреатов Нобелевской премии), проявивших себя как ярые нацисты. Идеологизированные физики Германии активно выступали против такой «еврейской науки», как теория относительности Эйнштейна. Отметим также как непросто решался вопрос о работе с ураном в нацистские времена для крупнейшего физика В.Гейзенберга [Гейзенберг, 1983].

4. Социальная и философская несостоятельность русской конфессиональной религиозности

Христиане должны сознать свою вину, а не только обвинять противников христианства и посылать их в ад. Враждебна христианству и всякой религии не социальная система коммунизма, которая более соответствует христианству, чем капитализм, а лже-религия коммунизма, которой хотят заменить христианство. Но лже-религия коммунизма образовалась потому, что христианство не исполняло своего долга и было искажено. Официальная церковь заняла консервативную позицию в отношении к государству и социальной жизни и была рабски подчинена старому режиму.
                          Н.Бердяев [1906, с. 150]

Да, конечно, было большой, светлой радостью увидеть на экранах рождественскую службу, услышать дозволенный свыше призыв к реставрации храмов, еще недавно яростно разрушавшихся и осквернявшихся ради, казалось бы, великой идеи-создания нового человека

Но все же...

Все же хочется понять: что же произошло с народом нашей страны? Святая Русь – так высокопарно принято было величать ее в некоторых кругах интеллигенции – где же она? Откуда пришло богоотступничество народа? Или, может быть, представление о русской святости было только мифом?

Сейчас мы, кажется, начинаем понимать, что всякая социальная система, имеющая интеллигибельную[22] окрашенность, может развиваться, не заходя в тупики, только если есть серьезная и в то же время достаточно гибкая оппозиция, способная также изменяться в процессе борьбы

Духовность не изобретается. Мы черпаем ее из глубин своего сознания. Она запечатлена опытом всего исторического прошлого. Но вот что важно: духовность никогда не дается нам в виде некоторой окончательной формулы. Она должна непрестанно реинтерпретироваться в контексте проблем настоящего. В этом суть и смысл культуры. Культура развивается, если интерпретация удается, и гибнет, если догматизируется.

Трагедия России в том, что в ней не появился свой достаточно сильный религиозный реформатор. Может быть, Л.Толстой и готов был стать им, но это не получилось. Русский Лютер не состоялся[23]. Со времен Иосифа Волоцкого (после победы над Нестяжателями) русская православная церковь стала огосударствленной. Серьезное духовное противостояние оказалось невозможным[24]. Естественно, что в нашей стране не могло возникнуть что-либо похожее на теологию освобождения, движение, выкристаллизовавшееся за последние два десятилетия в русле католической конфессии[25]. Истоки этого движения идут из Латинской Америки.

Не появились в наши дни в Православии и такие социально ориентированные теологи, как, скажем, французский клерикал-реформатор и философ Ж.Эллюль [Ellul, 1987] – участник движения Сопротивления, или его соотечественник религиозный философ Ж.Маритен, критиковавший современную культуру с позиций христианской демократии [Гальцева, 1990].

Война 14-го года оказалась крупнейшим событием начала XX века. Именно она направила в новое, безмерно трагическое русло все то, что было накоплено за века Западной культурой.

Почему христианская Европа не остановила эту бессмысленную войну? Во имя чего она была развязана? На что мог рассчитывать возможный победитель? Разве заранее нельзя было понять, что при существовавшей уже тогда технике эта война будет длительной и невиданно кровавой? Гибель и увечье людей принесли воюющим две иллюзорные победы: одну – над Россией, другую – над Германией. Мы знаем, чем обернулись эти победы для победителей.

В плане астральном – какие темные силы из далекого прошлого оказались поднятыми на поверхность сознания человека за годы кровопролития, в которое вовлечены были миллионы людей?

Почему не прозвучал предостерегающий голос Святой Руси? Л.Толстой пришел как вестник забытого в христианстве. Он был одарен необычайной силой слова – голос его, прозвучавший еще до начала войны, должен был бы быть услышанным. Но нет – имеющих уши оказалось немного. Он был отлучен от церкви[26]. Часто задают такой вопрос: могло ли не быть русской Революции? Ответ здесь простой: то, что было, не могло не быть. Такова была обстановка: феодальная, сословно упорядоченная структура сурово противостояла ходу истории. Но все могло быть и иначе, если бы церковь вовремя все поняла и предложила свой христианский, т.е. по преимуществу ненасильственный, путь. Напомню, что А.Блок увидел Христа впереди двенадцати. Но ветром насилия все замело:

Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер –
На всем белом свете!

А позже, много позже, в перерыве между двумя арестами, с волчьим паспортом в кармане, я как-то зашел в церковь и услышал там слова молитвы за здравие Сталина. Я был поражен – хотя мне говорили об этом и раньше. Понимаю, что для этого есть формальное, книжно зафиксированное основание[27]. Но каково было знать о такой молитве тем, кто сидел в тюрьмах, умирал в лагерях или ожидал расстрела? О них-то никто не молился открыто. Если русским нужно было молиться за Сталина, то немцам – за Гитлера[28].

В чем же тогда суть христианства?

Э.Фромм обсуждает эту тему в несколько иной ее формулировке [Фромм, 1990]:

Но была ли Европа когда-либо действительно христианизирована?
Хотя на этот вопрос обычно дается утвердительный ответ, более глубокий анализ показывает, что христианизация Европы была в значительной мере мистификацией, что в лучшем случае можно говорить лишь об ограниченной христианизации между XII и XVI веками и что в течение нескольких столетий до и после этого в большинстве случаев происходила идеологизация и более или менее серьезное подчинение церкви; это не означало каких-либо изменений в сердце, то есть в структуре характера, исключение составляют лишь подлинно христианские движения (с. 144-145).

Я позволю себе не согласиться с этим крайним утверждением. Европа, в моем представлении, была глубоко христианизирована, но европейский человек всегда оставался семантически многомерным[29], и христианизированность сердца в наши дни проявляется не столько в повседневности жизни, сколько в пиковых ситуациях. Иллюстрирую сказанное одним примером. Мой друг - немецкий пастор и протестантский теолог – как-то рассказал мне о своем самом сильном религиозном переживании. Вот эта история в вольной передаче:

Шла война. Он был солдатом в нацистской армии. Их часть стояла под Москвой. Вдруг его вызывает командир. Перед ними – русская девочка в рваной одежде с заплаканными глазами. Она искала священнослужителя: убита ее мать, нужно совершить отпевание. И пастор пошел.

Так перед лицом смерти по-христиански отступили все распри и кровавые противостояния.

И все же в нашей, казалось бы, глубоко христианизированной в прошлом стране не возникло достаточно сильной социальной оппозиции христианской ориентации. Объяснить сложившуюся ситуацию нетрудно.

Если мы готовы признать семантическую многомерность личности, то нам придется согласиться и с тем, что природа нашего Эго определяется корреляционной связанностью отдельных его семантических составляющих. В прошлом церковь, задававшая преимущественно духовную жизнь нашего общества, особенно простонародья, не давала современной интерпретации учения Христа. Евангельская весть интерпретировалась только в контексте иудео-римской реальности далекого прошлого. В результате христианская система ценностных представлении оказывалась отчужденной (на математическом языке – ортогональной) от системы ценностных представлений сегодняшнего дня. Иное положение возникало в пиковых ситуациях. Скажем, перед лицом смерти – события транскультурного, в котором семантическая структура личности и ее корреляционные связи радикально перестраивались.

Трагизм Первой мировой войны состоял в том, что смерть перестала быть сакральным явлением. Убивать оказалось возможным просто так, из-за ничего, безнаказанно, с одобрения и благословения церкви. Убийство стало технизированным. В этом особое, аморализирующее значение техники. Убивающий больше не видит своей жертвы, не переживает сакральность свершаемого и перестает соответственно ощущать и сакральность жизни. Именно после этого мирового безумия появились концлагеря, представление о справедливой войне, которой может оказаться война против собственного народа.

Иллюстрирую сказанное вольным изложением одного из эпизодов Второй мировой войны, рассказанного подполковником танковых войск:

Я профессионал, военный. Много смертей произошло под моей командой. Но вот один эпизод я не могу забыть – он всегда со мной, всегда перед глазами.
Мы окружены. Я даю команду: покинуть танки, разобраться на пары, вооружиться, чем можно и пробиваться к своим. Вместе с напарником мы подползаем к немецкому окопу. У меня – финский нож, у него – танковый гаечный ключ. В окопе два немца – солдаты. Они едят, нас не видят. Напарнику глазами указываю на одного из них, над другим заношу нож. Он успел поднять руку с двумя вытянутыми пальцами и крикнуть: «Zwei Kinder» (двое детей). Я нанес свой удар.

Оказалось, что на всей войне было только одно личное, сакрально воспринятое убийство. Остальное – безличное – дело техники. Удивительно, что Хайдеггер, столь страстно описывающий разлагающее влияние техники на культуру, не обратил внимания на то, что техника десакрализировала смерть, а вместе с ней и саму жизнь. Эти слова я начал писать в те дни, когда в Персидском заливе бушевала смерть, а в Прибалтике пролилась кровь наших соотечественников – просто так, по ходу дела; позднее это случилось и в Москве. Солдат в танке уже не просто человек, а техническая система. Он развоплощается. И поэтому техника, а военная особенно, аморальна.

За последние годы я не раз просил православно ориентированных мыслителей дать объяснение тому, что произошло с нашей христианской страной и ее народом – Богоносным, как его принято было называть. Ответ неизменно звучал так:

«Попустительство Божье».

Но это не ответ, а отказ от обсуждения поставленной проблемы. Оказывается, что обсуждение этой темы нам не дано. И что же тогда можно сказать о будущем страны, о роли в ней духовного начала? Религия сама отчуждает себя от проблем сегодняшнего дня – теряет свое бытийное начало. Исчезает некогда бывшая неразрывной связь духовного начала с бытием человека в мире. Религия, говоря словами Хайдеггера, перестает быть экзистенциа – лом.

Почему?

Ответ, пожалуй, ясен.

Библия многогранна. И одна из ее граней, порожденная миропониманием далекого прошлого, проникнута идеей сурового детерминизма и соответственно преклонением перед властью – любой властью. Гражданская покорность. Покорность любому насилию, вершащемуся от имени власти.

Вот несколько относящихся сюда высказываний:

Мф 10 29 Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего;
30 у вас же и волосы на голове все сочтены;
31 не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц.

(Почти такой же текст Лк 12, 6-7.)

Рим. 131Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены.
2 Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение.
3 Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее,
4 ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отметите ль в наказание делающему злое.
5 И потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести.

Чис. 1532 Когда сыны Израилевы были в пустыне, нашли человека, собиравшего дрова в день субботы;
33 и привели его нашедшие его собирающим дрова к Моисею и Аарону и ко всему обществу;
34 и посадили его под стражу, потому что не было еще определено, что должно с ним сделать.
35 И сказал Господь Моисею: должен умереть человек сей; пусть побьет его камнями все общество вне стана.
36 И вывело его все общество вон из стана, и побили его камнями, и он умер, как повелел Господь Моисею.

Мы отдаем себе отчет в том, что эти небольшие фрагменты, вырванные из широкого контекста, никак не определяют сущность христианства. Более того – они противостоят великой проповеди Христа о любви и милосердии. Но они вкраплены в великое учение – слова из строки, как говорится, не выкинешь. И это слово позволило православному христианству слиться с феодальным, по своей сути, государством. Революция, обращенная против одряхлевшего имперского государства, обернулась и восстанием против церкви. В этом – трагедия русского народа. И, кажется, настало время понять истоки трагедии[30].

Посмотрим теперь на приведенные выше фрагменты с философских позиций. В них Бог антропоморфен. Ему предписано быть величайшим властителем мира. Не человек воспринял облик Бога, а сам Бог оказался созданным по образу человека, устремленного к высшей власти. И это естественно. Это – архаика нашего сознания. Так строились и прославлялись великие деспотии прошлого. В нашей стране была сделана попытка оживить этот архетип деспотии прошлого для всеобщего счастья, скрепленного мавзолеем как символом величия высшей власти как символом величия высшей власти на земле. Пользуясь новыми средствами, делалась попытка управлять всем. Но учесть каждый волос на голове все же не удалось, и теперь мы понимаем, что такая попытка и принципиально невозможна. После теоремы Гёделя это высказывание мы не можем принять даже и в качестве метафоры.

Фантом прошлого оказался все же нежизнеспособным в настоящем. Мы, люди, носители заветов далекого прошлого, в глубинах своего сознания изменились. Мы поняли, что во Вселенной есть неопределяемое, неповелеваемое – Запредельное. То, что можно назвать Случаем, Свободой, Спонтанностью [Налимов, 1989]. И только осознание свободы позволяет человеку обрести чувство собственного достоинства и личной ответственности за все и перед всеми. Это есть последняя, «страшная» свобода, как ее называет поэт Н. Гумилев, но она-то и определяет верховный час каждого человека.

Еще в ранние годы христианства были услышаны слова Дионисия Ареопагита, осмелившегося поэтически звучащими текстами дать апофатическую зарисовку образа Бога, открывающегося нам в запредельности нашего сознания[31]. Тогда они не были достаточно осознаны. Может быть, прозвучат они в наши дни? В дни ожидаемого обновления.

Написав эти слова, я не хотел никого обидеть. Да, я знаю, что сопротивление было. Был и героизм трагического противостояния, я пережил его вместе со многими другими. Но все же произошло то, что произошло, что надлежит понять и оценить, чтобы идти дальше. И здесь критическая мысль должна быть беспощадной.

5. Покорение человека техникой

Рассмотрим еще одну базовую составляющую нашей культуры. Это нарастающая ее технизация, стимулирующая развитие культуры и в то же время подчиняющая ее своему механистическому настрою.

Человек – единственное существо на Земле, нуждающееся во внешней, физиологически неосваиваемой энергии. Он выделился из окружающего его Мира в тот роковой для Земли день, когда приручил огонь – первую техническую систему, которой нужно было управлять[32]. С тех пор и вплоть до наших дней идет непрестанное расширение энергетической базы жизни человека. Кажется, что Земля была приуготовлена для того, чтобы быть гостеприимной для всепобеждающего человека. Запасы и возможности Земли казались неограниченными, их надо было только уметь брать. Прозвучал призывный лозунг: «Научно-технический прогресс – путь в счастливое будущее». Но победу никогда нельзя отличить от поражения. Вдруг выяснилось, что прогресс в овладении Природой обернулся ограблением и загрязнением Земли, ставящим под угрозу существование жизни на ней. Космическая гостиница стала превращаться в земную помойку. Все это с очевидностью открылось на наших глазах в течение одного-двух последних поколений.

Более того, выяснилось, что технизация жизни разрушает ту самую культуру, во имя которой и от имени которой шло развитие западной технической экспансии.

Здесь уместно обратить внимание на предостережения, высказанные М.Хайдеггером в адрес модернизма [Ferry, Renaut, 1990] и техницизма [Seubold, 1986]. В первой из этих книг находим такую подборку высказываний Хайдеггера из различных его публикаций:

В «атомный век», как в век цивилизации «потребления», современность характеризуется стойким желанием человека владеть полнотой бытия в границах досягаемости, обретая .предельно возможную власть над этой полнотой посредством контроля над всеми видами природной энергии, включая также и энергию разрушения; это стремление «получить все возможное, что есть и может быть», и это сведение реального к «выдуманному», доступному «для употребления», определяют технологическое отношение к миру, «неограниченную и полную технологизацию человека и мира», которая делает современного человека «функционером технологии» (с. 57).

Во второй из упомянутых книг хочется обратить внимание на следующие высказывания о позиции Хайдеггера: Новая техника не является просто средством к достижению цели, она сама оказывается участником процесса конструирования природы, действительности и мира (с. 39).

...Таким образом, техника нового времени становится единственной силой, определяющей отношение человека к природе и миру (с. 43).
...Современная техника, будучи онтологически фундаментальной, обнаруживает вещи, человека и мир особым, ранее невиданным образом (с. 104).
Техника нового времени, показывая существенно новый подход людей к вещам и миру, имеет все же свои истоки как в рациональности греческой метафизики, так и в христиански запечатленном Средневековье (с. 191).

Интересно, что добавил бы к этим словам Хайдеггер, увидев компьютерный империализм наших дней, направленный на технизацию мышления человека в невиданных ранее масштабах. В его словах, правда, уже прозвучало предупреждение об опасности «разрушения также сущности человека» и его «деградации под влиянием техники» ([Seubold, 1986], р. 324).

В наше время последователем (и критиком) Хайдеггера является немецкий философ X.Ромбах. Его творчество направлено на структурно-феноменологическое осмысление современного мира. Он настаивает на историко-культурном подходе к философии[33]. В заглавие одной из его работ вынесены такие слова: «Философская критика эпохи (Zeitkritik) сегодня» [Rombach, 1985], [Маяцкий, 1988].

Словосочетание «критика эпохи» становится новым философским термином. Существенный вклад в эту критику вносит и Ж.Эллюль[34]. Вот несколько его высказываний [Эллюль, 1986]:

Техника сама становится средой в самом полном смысле слова. Техника окружает нас как сплошной кокон без просветов, делающий природу (по нашей первой непосредственной оценке) совершенно бесполезной, покорной, вторичной, малозначительной (с. 147).
Техника – фактор порабощения человека (с. 148).

Но он все же надеется на новую революцию, направленную на преображение современных технизированных структур общества. Вот наиболее интересный абзац, относящийся к этой теме:

Вторым элементом политико-технической революции должна быть добровольная решимость не применять власть и силу в какой бы то ни было форме, отказ от военных арсеналов, подавляющих нашу экономику, но, помимо всего этого, полная ликвидация централизованного бюрократического государства ... Решительная и полная ликвидация современного государства не приводит ни к падению организованности, ни к неразберихе. В настоящее время приходится констатировать, что именно бюрократическое государство создает максимум путаницы, беспорядка, замешательства, что, однако, старательно камуфлируется властями (с. 149).

И это пишет западный автор, не переживший удручающего давления нашей всеобъемлющей государственности. Отметим здесь, что наш подход к пониманию происходящего в современном Мире оказался близким к позиции Ромбаха. Мы уже давно направили свои усилия на то, чтобы понимать настоящее через прошлое. Одна (неопубликованная) наша работа прошлых лет называлась «Прошлое в настоящем».

6. Власть и противостояние ей

Свобода в религиозной жизни есть обязанность, долг. Человек обязан нести бремя свободы, не имеет права сбросить с себя это бремя. Бог принимает только свободных, только свободные нужны ему.
                      Я.Бердяев [1989а, с. 193]

О природе Власти очень много написано, и вряд ли уместно останавливаться на критическом анализе.

Ограничимся изложением своей позиции. Будем исходить из того, что устремленность к власти — так же, как и готовность беспрекословно служить ей, – задана нашей предысторией, может быть, еще даже и филогенетическим прошлым. Это один из ветхих архетипов нашего сознания. Хотя формы проявления власти по мере развития нашей культуры непрестанно изощряются.

Власть – это, прежде всего, простейшая и древнейшая форма организации общества или – в далеком прошлом – стада. В то же время это средство возвышения себя над другими, над обществом. Это одновременно и путь обретения славы, возможность стать героем. Это – способ утверждения своего миропонимания, обращение его в идеологию или в догмат веры, возможность стать не просто героем, но еще и духовным вождем.

Идея власти естественна. Она вытекает из архетипически заданного нам представления о жесткой детерминированности всего Мироздания. Если Бог (как мы об этом уже говорили выше) есть Вседержитель Космоса, то здесь, на Земле, должен быть Его наместник. И праведной жизнью тогда становится всеохватывающее послушание.

Но, по-видимому, столь же древне и противостояние власти – свобода, бунт, непрестанный поиск новых решений, вера в праведность самого человека, дающая право ему самому принимать решения.

Внутренний голос говорит: в Мире обязательна свобода, спонтанность, непредрешенность, и только она и ответственность перед собой создают у человека чувство собственного достоинства. Не рабское подчинение, а свобода сближает человека с Богом и раскрывает Его Промысел.

Так проявляются в сердце человека два противостоящих друг другу архетипа. Природа человека диалектична, а потому и трагична. Христианский путь изначально трагичен. А как иначе можно понять Новый Завет?

И если путь власти/послушания порождает торжествующего тирана, то путь свободы/бунта создает трагического героя, жертвенно идущего на крест, на костер или в политизолятор.

На костер может пойти не один герой, а весь народ.

Так бывало не раз – вспомним хотя бы Альбигойцев [Осокин, 1869/1872]. Может быть, в сказанном здесь содержится уже ответ на поставленный ранее вопрос.

Но все же нужны еще и некоторые детали для дальнейшего разъяснения нашей позиции.

Западная культура зародилась когда-то в Афинах и Иерусалиме, продолжилась в Риме, а для нас еще и в Византии. Из Древней Греции на века и тысячелетия прозвучал голос Платона о Совершенном государстве, которое состоит из трех сословий: правителей, воинов и ремесленников. Правителями могут быть только философы. Для правителей и воинов существенно владение идеей блага [Платон, 1971]:

Ты часто уже слышал: идея блага – вот это самое важное знание; ею обусловлена пригодность и полезность справедливости и всего остального (505а).

Совершенное государство справедливо:

... Закон ставит своей целью не благоденствие одного какого-нибудь слоя населения, но благо всего государства. То убеждением, то силой обеспечивает он сплоченность всех граждан, делая так, чтобы они были друг другу взаимно полезны в той мере, в какой они вообще могут быть полезны для всего общества. Выдающихся людей он включает в государство не для того, чтобы предоставлять им возможность уклоняться, куда кто хочет, но чтобы самому пользоваться ими для укрепления государства (519е-520а).

Но ложь в нем не исключается:

А вот: чего доброго, этим правителям потребуется у нас нередко прибегать ко лжи и обману – ради пользы тех, кто им подвластен. Ведь мы уже говорили, что подобные вещи полезны в виде лечебного средства (459 c-d).

Теперь несколько слов о целостности государства, актуальных и в наше время:

Может ли быть, по-нашему, большее зло для государства, чем то, что ведет к потере его единства и распадению на множество частей? И может ли быть большее благо, чем то, что связует государство и способствует его единству?

По-нашему, не может быть (462 а-Ь).

У Платона все освещается наивным коммунистическим идеалом: отсутствие у воинов какой-либо собственности (416d), общность жен и детей:

Все жены этих мужей должны быть общими, а отдельно пусть ни одна ни с кем не сожительствует. И дети тоже должны быть общими, и пусть отец не знает, какой ребенок его, а ребенок – кто его отец (457d).

Еще суровее абсолютизм проявляется в последнем диалоге Платона Законы [Платон, 1972а]:

...Всегда – и на войне и в мирное время – надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям (942Ь).

В этом же диалоге имеются пространные рассуждения о наказаниях за любой поступок:

Вообще никто никогда не должен оставаться безнаказанным за какой бы то ни было поступок, даже если совершивший его бежал за пределы государства (855с).

И нам представляется вполне естественным, что в Законах появляются высказывания о жесткой детерминации поведения человека:

... представим себе, что мы, живые существа, – это чудесные куклы богов, сделанные ими либо для забавы, либо с какой-то серьезной целью: ведь это нам неизвестно; но мы знаем, что внутренние наши состояния, о которых мы говорили, точно шнурки или нити, тянут и влекут нас каждое в свою сторону и, так как они противоположны, увлекают нас к противоположным действиям, что и служит разграничением добродетели и порока. Согласно нашему рассуждению, каждый должен постоянно следовать только одному из влечений, ни в чем от него не отклоняясь и оказывая противодействие остальным нитям, а это и есть златое и священное руководство разума, называемое общим законом государства (644е).

Для меня осталось непонятным, как вера Платона в благость власти совмещалась у него со всей глубиной его метафизического прозрения. Да, с именем Платона оказались связанными как возникновение и развитие возвышенной европейской метафизической философии, так и развитие европейского, отнюдь не гуманного утопизма.

Мы всегда в настоящем ищем следы прошлого. И сейчас хочется спросить: то, что произошло в нашей стране своими корнями не уходит ли к платоновскому утопизму? Наша система – это, пожалуй, первая удавшаяся, т. е. растянувшаяся на десятилетия, реализация платоновской идеализации. Правда, при этом возникли непредвиденные Платоном трудности:

(1) Как безукоризненно производить отбор правящих философов?
(2) Как задать единую идею блага для всего государства?
(3) Как далеко может заходить ложь?
(4) Непрестанная оглядка на начальника не может ли напрочь погубить всякую инициативу?
(5) Наказание за любой неугодный поступок не превращается ли в репрессии?
(6) Сколь много крови можно проливать за сохранение цельности того, что стремится к разделению?
(7) Учение о человеке как о кукле в наши дни звучало бы слишком наивно – его пришлось заменить на представление о свободе как осознанной необходимости, да и вместо слова «кукла», в соответствии с терминологией научно-технического прогресса, пришлось воспользоваться словом «винтики».

Противостояние власти также возникло у истоков нашей культуры – в Древней Греции. Первым исторически зафиксированным анархистом-космополитом был философ-схоласт Антифонт (родившийся в середине V века до н.э.). Сохранились фрагменты его сочинений. Один из них – трактат Об истине – может быть назван анархическим манифестом [Лурье, 1925]. Вот отрывок из этого сочинения:

... Большая часть того, что справедливо с точки зрения закона, враждебна человеческой природе ... То, что полезно в силу природы, ведет к свободе (с. 65-66).

Оценивая влияние Антифонта, С.Я.Лурье пишет:

Еще долгое время спустя после появления в свет трактата «Об истине» учение Антифонта пользовалось среди части афинской молодежи шумным успехом (с. 143).
Подлинное учение Антифонта «людьми порядка» в древности всегда считалось вредным парадоксом... (с. 149).

Особенно ярко проявилось противостояние власти в первоисточниках христианства[35].

Отметим здесь, прежде всего, искушение властью Иисуса в пустыне:

Мф 48 Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их,
9 и говорит Ему: всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне.
10 Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи.
11
Тогда оставляет Его диавол, и се, Ангелы приступили и служили Ему.

Отметим здесь, прежде всего, то, что прерогатива власти оказывается принадлежащей дьяволу. С еще большей отчетливостью эта мысль формулируется в другом Евангелии:

Лк 4 6 И сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее.

Это, несомненно, одно из сильнейших пророческих утверждений христианской мысли.

В другом месте Христос предупреждает против устремленности к власти и в среде своих учеников:

Мф 20 25 Иисус же, подозвав их, сказал: вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими;
26
но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою;
27 и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом;
28 так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих.

Христос отказывается от того, чтобы выступить в роли судьи в текущих житейских делах:

Лк 12 13 Некто из народа сказал Ему: Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство.
14 Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас?

И наконец, приведем слова из Нагорной проповеди:

Лк б27 Но вам, слушающим, говорю: любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас,
28 благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас.
29 Ударившему тебя по щеке подставь и другую, и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку.
<…>
36 Итак, будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд.
37 Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете.

Эти вдохновенные слова в большей степени, чем какие-либо другие, отображают сущность христианской вести. И как можно их сочетать с идеалом государственности, покоящимся на принуждении и наказании?!

Здесь мне хочется привести еще приятно поразившие меня слова С.Аверинцева, попадающие в резонанс с тем, что было только что сказано выше [Аверинцев, 1970]:

Новозаветное христианство явилось трансформацией и снятием принципа теократии. Христос описывается как носитель всей абсолютной полноты теократических полномочий, как тот, кому «дана... всякая власть на небе и на земле» (Евангелие от Матфея28,18)[36], царь, первосвященник и пророк в одном лице. Но он въезжает в Иерусалим не на боевом коне, но на мирном осле, и вместо устроения мессианского владычества над народами передает себя на крайнее унижение и казнь: его теократический сан остается тайным и духовным, реализуясь на плоскости политического факта в обращенном, негативном виде (с. 200).

Хочется здесь обратить внимание и на то, что у Ф.Достоевского – христианствующего русского философа – основной темой была проблема: насилие (ради кажущегося блага) против человеколюбивого нравственного идеала новозаветного христианства[37]. Как бы ни были различны Достоевский и Толстой как мыслители, они, в конце концов, должны были рассмотреть одну и ту же проблему. Именно теперь, после более чем 70-летнего эксперимента, мы начали понимать, почему эта тема предчувствовалась как основная в трагической судьбе России, стоящей на водоразделе Европы и Азии.

Здесь мы не можем удержаться от того, чтобы привести замечательные слова Н.Бердяева о понимании Достоевским «свободы духа» как темы религиозной [Бердяев, 1990а]:

В профетической «Легенде о Великом Инквизиторе» есть гениальное прозрение не только об авторитарном католичестве, но и об авторитарном коммунизме и фашизме, о всех тоталитарных режимах. И это верно относительно исторических теократий прошлого. «Легенда о Великом Инквизиторе» и многие места в «Бесах» могут быть истолкованы главным образом как направленные против католичества и революционного социализма. Но в действительности тема шире и глубже. Это есть тема о царстве кесаря, об отвержении искушения царством мира сего. Все царства мира сего, все царства кесаря, старые монархические царства и новые социалистические и фашистские царства основаны на принуждении и на отрицании свободы духа. Достоевский, в сущности, религиозный анархист, и в этом он очень русский. Вопрос о социализме, русский вопрос об устройстве человечества по новому штату есть религиозный вопрос, вопрос о Боге и бессмертии. Социальная тема оставалась в России религиозной темой и при атеистическом сознании (с. 141)

Опираясь на развиваемые нами представления о многомерности семантики текстов [Налимов, 1989], мы можем предложить модель поведения христианина. Желая осознать свое отношение к проблемам власти, личность, воспитанная в традициях христианской культуры, создает в глубинах своего сознания двухмерную семантическую структуру, отражающую противостояние: насилие-ненасилие. Корреляционная связанность двух моральных начал позволяет принимать компромиссные решения. На компромиссах такого рода и строилось развитие Западной культуры в течение двух тысячелетий. Лишь в отдельные, сурово напряженные кризисные ситуации вероятностная структура морально-этических оценок радикально изменялась. Происходила ортогонализация двух составляющих[38]. Появлялись противостоящие общественно-политические деятели, ориентированные, с одной стороны, на беспрекословную диктатуру, с другой – на идеалы анархизма.

Россия – страна издревле мессиански ориентированная – задолго предчувствовала беду насильственных попыток нового мироустройства. Отсюда и страстный протест против власти у раннего русского революционера М.Бакунина, дворянина по происхождению, у анархиста-революционера князя П.Кропоткина, у графа Л.Толстого, у Ф.Достоевского, у философа-экзистенциалиста Н.Бердяева, у поэта М.Волошина, остро воспринимавшего судьбу России. Сегодня мы можем сказать, что пророческими оказались слова Бакунина, прозвучавшие почти 120 лет тому назад [Бакунин, 1989а]:

Они (марксисты. – Авт.) говорят, что такое государственное ярмо, диктатура есть необходимое переходное средство для достижения полнейшего народного освобождения: анархия, или свобода, – цель, государство, или диктатура, – средство. Итак, для освобождения народных масс надо их сперва поработить.
На этом противоречии пока остановилась наша полемика. Они утверждают, что только диктатура, конечно их, может создать народную волю, мы отвечаем, что никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя, и что она способна породить и воспитать в народе, сносящем ее, только рабство; свобода может быть создана только свободою, т.е. всенародным бунтом и вольною организациею рабочих масс снизу вверх (с. 484).
По нашему мнению, раз овладев им (государством. – Авт.), он (народ. – Авт.) должен немедленно его разрушить, как вечную тюрьму народных масс; по теории же г. Маркса, народ не только не должен его разрушать, напротив, должен укрепить и усилить и в этом виде передать в полное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей – начальников коммунистической партии, словом, г. Марксу и его друзьям, которые начнут освобождать по-своему. Они сосредоточат бразды правления в сильной руке, потому что невежественный народ требует весьма сильного попечения; создадут единый государственный банк, сосредоточивающий в своих руках все торгово-промышленное, земледельческое и даже научное производство, а массу народа разделят на две армии: промышленную и землепашественную – под непосредственною командою государственных инженеров, которые составят новое, привилегированное науко-политическое сословие (с. 485-486).

Но эксперимент – кровавый и тяжкий – все же был поставлен. Он длился более семидесяти лет. И все произошло именно так, как было предсказано. Это поразительно. Не много оправдавшихся прогнозов знает история.

Произошло невиданное доселе срастание государства с правящей партией. Государственность, опиравшаяся на 18 млн. членов партии, проникла во все поры жизни. Одной паутиной оказались охвачены все проявления общества: промышленность, сельское хозяйство, наука, медицина, искусство, церковь.

И, тем не менее, в какой-то момент неожиданно возникли неподконтрольные метастазы власти. Первой жертвой метастазирующего разрастания власти стало село. И страна начала импортировать зерно. Но и город стремился не отстать во всех своих проявлениях, начиная от охранительных органов и кончая наукой. В Академии ее верхний эшелон в своем большинстве начал уклоняться от творческой деятельности, обратив свои усилия на подавление неугодных, конкурирующих инициатив. В армии кроме традиционно существующей власти офицерско-генеральского состава возникла разрушающая власть дедовщины. В системе исправительно-трудовых лагерей кроме официально установленной власти возникла власть блатного мира, опирающаяся на собственную квазиидеологию, и эта идеология выплеснулась из лагерей в мир общегражданской жизни. Не отсюда ли в том числе потеря уважения к труду? Все общебытовые учреждения ощутили власть в своих руках. Заходя в магазин, мастерскую, билетную кассу, поликлинику или библиотеку, вы начинаете ощущать себя не клиентом, а жалким вассалом, обращающимся к феодалам разных уровней значимости.

Ощутив себя союзниками, властители начали перестраивать экономику страны в соответствии со своими локальными интересами, никак не совпадающими с интересами страны в целом. Такой процесс саморазрушения власти не мог предвидеть даже и Бакунин.

Метастазирование власти привело, наконец, к тому, что руководству партии пришлось заговорить о перестройке. Но сюзерены всех рангов, естественно, бешено сопротивляются ей. Возникла острая борьба между демократическими силами страны и номенклатурой – новой, невиданной ранее коагуляцией власти в высших ее эшелонах. Это совершенно новое явление в истории человеческого общества. Кажется, наконец, началось его изучение [Восленский, 1990].

Теперь вернемся к первому десятилетию существования нашей страны. Уже с середины этого десятилетия (или чуть позже) я начал активно интересоваться мировоззренческими вопросами, включающими в себя философские аспекты науки, морально-этическую проблематику, темы религиозного и мистического звучания.

Особенно остро в те годы стоял вопрос о власти. Опасность обращения к ней как средству построения нового, идеального общества была очевидна для многих. Шли острые дискуссии – тогда еще оставались на свободе анархисты, толстовцы, теософы и многие сектанты разных толков.

Помню семинары, проходившие у толстовцев в годовщину столетия со дня рождения Л.Толстого. Помню музей П.Кропоткина – кажется, единственное тогда негосударственное учреждение в Москве. В достаточно просторном подвальном помещении этого музея отмечался первомайский праздник, традиционно считавшийся праздником, введенным анархистами. Там среди ветеранов революций я видел М.Т.Сажина, сподвижника Бакунина, участника Парижской коммуны (мне однажды даже пришлось навестить его дома – связь поколений сохранялась). В другие дни читались лекции на философские темы, свободные от идеологического давления. Музей Кропоткина во второй половине 20-х годов был чуть ли не единственным в Москве незаконспирированным островком свободной мысли. Именно там я впервые почувствовал ее дыхание. Эта приверженность к свободной мысли сохранилась у меня на всю жизнь.

В плане историческом я вижу смысл русского анархизма в предотвращении попытки насильственного построения коммунизма, в поиске других, компромиссных решений. Основная идея анархизма состоит в том, что человеку изначально свойственна устремленность к свободе. Никакие цели – как бы заманчиво, а иногда и величественно они ни формулировались – не могут быть осуществляемы в ущерб свободе. Эта мысль не была воспринята – в противовес ей был поставлен эксперимент в масштабах всей страны. Во что он обернулся, теперь уже многие хорошо осознают. Но ведь можно было этот трагический эксперимент и не ставить, если бы природа человека была понята своевременно. Но это уже вопрос культуры и содержания сознания «вождей» человечества.

Анархическое движение было крайне неоднородно. Размах простирался от толстовских коммун до махновской деспотии. Где-то в этом спектре разномыслия нашло себе место направление, известное как движение анархистов-коммунистов. Из их среды выкристаллизовалась устремленность к созданию культуры, развитие которой должно было бы опираться на приобщение к вселенскому (духовному) началу жизни. Иногда это направление называлось мистическим анархизмом. Вместо зачумленного обруганного слова «анархия» предлагалось обращаться к более мягко звучащему слову акратия. Из политического течения анархизм стал превращаться в философское или даже в философско-религиозное движение мысли.

В начале революции идеи анархизма получили широкий отклик в народе[39]. Часть анархистов искала пути к сотрудничеству с Советами[40], надеясь на децентрализацию власти.

Из всех направлений политического инакомыслия анархисты (или – точнее – часть из них) продержались дольше всех других. Вот как оценивает Канев гибель русского анархизма [Канев, 1974]:

Исчезновение анархизма не только как политического, но и идейного течения с арены жизни советского общества было, как мы видели, результатом не насильственных мер, а следствием последовательной идейной борьбы Коммунистической партии и коренных социальных преобразований, проведенных на основе ленинского плана построения социализма (с. 401).

Извините, но это уже обычная, хорошо знакомая нам ложь. Могу засвидетельствовать: широкие аресты анархистов начались осенью 1930 г. и повторились затем в 1936-1937 гг. Их насильственно истребили, как и многих других.

В наши дни всеобщего огосударствления мы наблюдаем прямо-таки оскорбительное отношение к анархизму в целом. Вот, скажем, у академика Б.Раушенбаха находим такое высказывание [Гук, 1990]:

Сегодня у нас понимают демократию как реализацию лозунга «Я имею право!» (или «Мы имеем право!»), но мало кто замечает, что это вовсе не призыв к демократии, а призыв к анархии. Это у анархистов каждый делает, что считает нужным, и плюет на всех других. Так, кстати и некстати, замарывается выстраданное болью российское движение к свободе. Любопытен парадокс: в нашей официальной идеологии говорилось об отмирании государства при «полном коммунизме». Таким образом, безвластие рассматривалось, с одной стороны, как разбой, с другой – как важная и конечная фаза развития общества. И что же показал эксперимент: за последние 70 лет намеченные социальные преобразования произошли, но при этом огосударствление жизни достигло чудовищных размеров. Не следует ли отсюда, что прогноз теоретиков анархизма оправдался?

Русский анархизм – это своеобразное и примечательное явление российской культуры. Теперь это направление социально-философской мысли забыто и поругано. Правда, надругательство над прошлым пронизывает всю нашу жизнь – я не знаю кладбищ ни своих ближайших предков, ни многих родных, друзей, учителей. «С глаз долой – из сердца вон». Нет, пепел не только остался, но и стучит в наших сердцах. Должен стучать, иначе рвется преемственность Жизни.

Может быть, анархическая мысль была слишком наивна, нетерпелива, утопична. Но в этой мысли прозвучала российская боль. Боль утраты гуманного, христианского в своей основе отношения к человеку, жаждущему милосердия и свободы. Боль, неявно идущая от Достоевского и уже совершенно отчетливо – от Толстого. Боль, прозвучавшая сначала в сердцах дворянства, а потом – интеллигенции, нашла свой отклик и в русском бесшабашном и часто жестоком бунте, уходящем своими корнями еще к временам Стеньки Разина и Емельяна Пугачева.

Уйдя от этой черты российского характера, задавив ее силой гегелианско-марксистской идеологии и властью тюрьмы и лагеря, мы подошли к катастрофе сегодняшнего дня. И никакая экономическая реформа сама по себе не выведет из кризиса. Российскому духу нужна русская вольность. Сломив ее, сломили и самого человека.

Отметим здесь, что именно анархизм оказался тем революционным движением, которое довольно скоро поняло, что проблема благоустройства общества, свободного от насилия, должна, прежде всего, замкнуться на философский вопрос, звучащий так: что есть Этика, какова ее природа, какова роль морально-этического начала в сознании человека? Вот что об этом писал Бердяев [Бердяев, 1906]:

Бакунин... русский барин, объявивший бунт... Анархисты хотят революции через народ, якобинцы – через государство... Бунту придается почти мистическое значение... Бакунин был интересной, почти фантастической русской фигурой... Главная слабость его мировоззрения – в отсутствии сколько-нибудь продуманной идеи личности... Анархизм Кропоткина был несколько иного типа. Он менее крайний, более идиллический, он обосновывается натуралистически и предполагает очень оптимистический взгляд на природу и на человека. Кропоткин верит в естественную склонность к кооперации. Метафизическое чувство зла отсутствовало у анархистов. Анархический элемент был во всем русском народничестве (№ 2, с. 97-99).

Недавно я получил из Принстона книгу П.Аврича Портреты анархистов [Avrich, 1988]. В ней есть отдельная глава «Этический анархизм Кропоткина» (с. 53-78):

Книга «Взаимопомощь» стала классикой[41]. После его воспоминаний это наиболее известная книга Кропоткина, которая оценивается как его шедевр. Она переведена на многие языки, азиатские и европейские, и переиздавалась многими издательствами. Это легко объяснить. Книга «Взаимопомощь» есть нечто большее, чем просто вклад в теорию эволюции. Она является краеугольным камнем кропоткинской философии анархизма. Прежде всего, это наиболее удачная его попытка научно обосновать теорию анархизма (с. 59).

В 20-е годы, как уже говорилось выше, делались попытки развить представление о свободе (акратизме) с религиозно-философских позиций. Но для раскрытия этой темы материалы еще не готовы.

Может быть, настало время изучить и осветить забытое движение к вольности, воздав должное жертвенно павшим в неравной борьбе.

7. Устремленность к социальной справедливости

Философ В.М. Межуев [Межуев, 1990] называет наше общество «модернизированной азиатчиной». В пояснение к этому говорится: «Реальный социализм» оказался на практике чисто «азиатским» путем создания индустриального общества, использующего в этих целях методы государственного насилия и внеэкономического принуждения к труду (с. 29).

Позиция Межуева перекликается со столь популярной в 20-е годы евразийской теорией[42], созданной русскими учеными-эмигрантами. В годы Сталина, а позднее и Брежнева, мы, конечно, явно ощущали преобладание азиатского начала в реализации европейского замысла Марксовой теории. Но все же в странах Восточной Европы, чуждых азиатскому влиянию, совершилось все то же, что и у нас, хотя и в слегка смягченном варианте. Наша азиатская составляющая придала лишь особенную окрашенность происходящему.

Разочарование в идее социализма стало сейчас широко распространенным явлением. Особенно остро пройденный опыт переживают те, кто был его участниками. Вот одна из наиболее ярких оценок, данная И.Р.Шафаревичем [Шафаревич, 1977]:

Вряд ли есть необходимость доказывать, что одной из основных сил, под влиянием которой развивается современный кризис человечества, является СОЦИАЛИЗМ. Он и способствует углублению этого кризиса как сила, разрушающая «старый мир», и берется указать выход из кризиса. Поэтому стремление понять социализм: его происхождение, движущие его силы, цель, к которой он ведет, – диктуется просто инстинктом самосохранения, страхом оказаться с завязанными глазами на перепутье, когда выбор дороги может определить все будущее человечества (с. 7-8).

Мне хочется осветить, хотя бы коротко, ситуацию с других, не столь мрачных позиций.

(1) Человек, несомненно, нуждается в социальной защите, в социальной справедливости. Как и в какой степени это можно сделать – вопрос, на который каждая культура находила свой ответ. Часть из ответов – противоборствующие по своему характеру. В нашей культуре один из ответов прозвучал так: необходима «гегемония пролетариата». Эксперимент показал, что миллионов кровавых жертв оказалось недостаточно для решения поставленной задачи. Потерпела крах не сама идея социализма, а представление о возможности ее насильственной реализации.
(2) Идея социализма по своей природе архетипична, по крайней мере, для Западного мира. Истоки ее, с одной стороны, уходят опять-таки в Древнюю Грецию. У упоминавшегося уже выше Антифонта мы находим такие слова [Лурье, 1925]:

Что мудрого в том, что мы детей знатных родителей чтим и уважаем; людей же низкого происхождения не чтим и не уважаем. Ведь мы ведем себя при этом, как настоящие варвары. В самом деле, от природы мы все и во всем устроены одинаково – и варвары, и эллины. Стоит только обратить внимание на то, что от природы неизбежно присуще всем людям... (с. 160).

С другой стороны, еще раньше, в Ветхом Завете, встречаемся с такими высказываниями:

Ис. 314 Господь вступает в суд со старейшинами народа Своего и с князьями его: вы опустошили виноградник; награбленное у бедного – в ваших домах.
Ис. 5 8 Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле.

Резко отрицательное отношение к богатству мы находим в Новом Завете:

Мф 1923 Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное;
24 и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие.
Эти слова повторяются в Евангелиях от Марка и Луки. Похожие слова говорятся и о сокровищах:
Мф 6 19 Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут;
2 но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут;
21 ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.
Лк 12 15 При этом сказал им: смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения.
Л к 18 22 ...Иисус сказал ему: еще одного недостает тебе: все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи, следуй за Мною.

Евангелия полны таинственности. Многое неясно, недосказано. Многое оказывается за горизонтом видимого. Многое может быть истолковано существенно иначе. Новый Завет – это не программа к действию. В нем нет логически очерченной догмы. Он – свободно текущая проповедь; каждому дано воспринимать ее в меру подготовленности его сознания.

За два тысячелетия все ереси, все духовные учения, все революции оказались связанными с христианским учением, а самого христианского учения, строго говоря, не было. Не было систематического, логизированного учения, скажем логизированного хотя бы в такой степени, как буддизм. Христос в своей проповеди не учил, а пробуждал в человеке то, что может в нем проснуться... И Иуда тоже был Его учеником – так откликнулась Его проповедь в нем. А потом сколько раз это повторилось в европейской истории. Мы все можем свидетельствовать это.

Удивительна своей проницательностью книга Г.Кюнга [Kting, 1974][43]. Он формулирует и критически рассматривает вопросы, выходящие за пределы традиционной теологии. Один из вопросов звучит так: был ли Иисус социально-политическим революционером?[44] На него дается отрицательный ответ (с. 179), хотя подчеркивается, что Иисус был «казнен римлянами по политическим мотивам способом, применявшимся только по отношению к рабам и политическим мятежникам». Среди Его учеников были революционеры (возможно, что им был и Иуда Искариот), а Галилея была наиболее чувствительна к революционному призыву (с. 175). Но, подчеркивает Кюнг,

...То, что Он начал, оказалось ненасильственной революцией: революцией, проистекающей из неизведанных глубин человеческой природы, из центра человеческой личности, из сердца человека и направленной в общество (с. 183).

Далее звучат достаточно революционные и опять-таки безнасильственные определения задач Церкви:

... Церковь сама должна быть местом свободы и одновременно защитницей свободы в мире (с. 473)
... Церковь сама должна быть сосредоточением равноправия и одновременно защитницей равноправия в мире (с. 474).
... Церковь сама должна быть родиной братства и одновременно защитницей братства в мире (с. 475).

Нельзя не согласиться с тем, что Христос не был социально-политическим революционером в том смысле, как мы теперь преимущественно понимаем этот термин. Но также несомненно и то, что Его проповедь стимулировала все последующие, не только реформаторские, но и социально-политические движения. Это утверждение нельзя строго доказать, но можно легко обосновать, всматриваясь в историю двух последних тысячелетий. Все это время шла непрестанная реинтерпретация исходной проповеди. Подчас это переосмысление оказывалось столь радикальным, что идея ненасилия трансформировалась в свою антитезу – идею безудержного насилия. И насилие начинало осуществляться во имя того самого идеала, который вмещал в себя ненасилие, осуществляемое через любовь (или хотя бы терпимость) по отношению к своим врагам. Два тысячелетия ушло на то, чтобы решить вопрос – кто все же оказался прав: сам Христос или Его политизированный ученик Иуда. В этом – трагедия европейской культуры. Завершающий эксперимент был поставлен у нас – на водоразделе цивилизованной Европы и кочевой Азии. Запад теперь из скромности (и парадигматического уюта) заменил евангельское наставление «любовь к врагам» на культурологический «гуманизм», который оказался противопоставленным суровости так называемой «классовой морали».

Напомним здесь два пророческих высказывания:

Мф 1034 Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.
Мф 26" Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут.

С одной стороны – призыв к активному, по существу революционному действию, с другой – предупреждение против любого насилия, даже когда насилие выступает в защиту. Нам – так по крайней мере представляется мне – было оставлено право принимать решение. Ибо проповедь была не декларацией, а свободным учением, оставляющим выбор на совести слушающего. Каждому дано слышать так, как он может.

В наши дни, кажется, ситуация существенно изменилась. На смену одним проблемам пришли другие – значительно более сложные, подход к решению которых опять-таки не ясен.

Во всяком случае, очевидно, что в высокоразвитых странах проблема социальной справедливости потеряла свою былую остроту[45]. Однако когда ездишь по США, то поражаешься множеству нищенствующих, особенно в южных городах. Но эта нищета носит уже иную окрашенность: американское общество было бы готово обустроить этих нищенствующих, но здесь есть серьезное опасение – не потеряет ли страна свой трудовой потенциал, если откроет возможность безбедной праздности? Как может быть решен этот вопрос?[46]Как может быть решен вопрос о соотношении развитых и развивающихся стран? Создается такое впечатление, что многие так называемые развивающиеся страны совсем не готовы к тому, чтобы развиваться. Сравните Японию и Индию – одна из них, несмотря на все превратности истории (включая и позорное поражение в последней войне), за короткое время вышла на передовые рубежи, а другая меняется крайне медленно.

Может быть, не всем народам доступна напряженность жизни, которая существует в развитых странах, да и сами высокоразвитые страны долго ли будут в состоянии переносить избранную ими напряженность? И главное, выдержит ли Земля напряженность, необходимую для всеобщего благополучия безгранично растущего человечества? Но ясен и другой аспект этой проблемы. Безусловно, что долго не сможет продолжаться ситуация, при которой одни страны будут беспредельно богатеть, а другие прозябать в бедности, и при этом их нищета будет сочетаться с высоким уровнем вооруженности, готовой не только к индивидуальному террору, но и к действиям более серьезным. Проблема межнационального распределения богатства теперь уже выходит далеко за границы только морально-этического рассмотрения.

Вот так – до полной неузнаваемости – изменилась проблема социально справедливого, безнищенского существования.

Будет ли эта проблема решаться как прежде, опираясь на Благую Весть прошлого, или человечество будет ждать нового Откровения, которое может прийти из глубин его духовного опыта?

Глава XI

В ПОИСКАХ ЦЕЛОСТНОГО ОБРАЗА ЧЕЛОВЕКА[47]

Предисловие

Ранее мы уже много говорили о природе человека [Налимов, 1989]. Но этого оказалось недостаточным для того, чтобы осветить тему, поставленную в этой работе. К сказанному ранее придется добавить новые слова, раскрывающие, с одной стороны, поведение человека в крупных социальных конфликтах, с другой – обитание человека во Вселенной.

1. Краткий экскурс в историю

Хочется хотя бы бегло взглянуть на то, как выглядит с высказанных позиций история двух крупнейших событий XX века – построения российского развитого социализма и немецкого национал-социализма.

Истоком обоих событий была война 1914 года. Чем она была вызвана? Кто несет ответственность за ее развязывание? В чем ее сакральный смысл? На что надеялись победители? На все эти и подобные вопросы вряд ли можно дать однозначный, убедительно звучащий ответ.

Скорее всего, эту тему можно осветить так.

Войны проходят красными нитями через всю историю человечества. Их частные, локальные причины, по-видимому, анализировать бесполезно. Здесь, вероятно, есть одно, если хотите, оккультно звучащее объяснение. Войны нужны были для того, чтобы разрушать обветшалое и порождать новое. Они, говоря словами Л.Н.Гумилева, нужны были для реализации пассионарности национального масштаба, без которой немыслима история. Может быть, к войнам нас готовила наша Праматерь – божество Земли – Гея? Но прошлое не сработало должным образом в XX веке.

Чрезмерная, невиданная ранее техничность выхлестнула события за привычные границы. Всякая война – трагедия. Здесь развернулась сверхтрагедия.

I. Загадка русской революции

Бунт – дни всенародного восстания – я видел ребенком. Красные флаги, красные повязки, красным заклеенные кокарды на фуражках – море красного. Ощущение всеобщего подъема, ожидание нового – невиданного, небывалого. Стихия рванувшихся в неведомое.

Я хотел бы это описать словами В.Б.Станкевича – прямого участника всех событий, – которые отчасти совпадают с моими детскими воспоминаниями: во время первой мировой войны я видел готовящихся к бунту солдат в госпитале, куда моя мать, врач – хирург, приводила меня во время вечерних обходов.

Итак, вот слова из воспоминаний Владимира Бенедиктовича Станкевича[48] [Станкевич, 1920]:

...Кто вел их, когда они завоевывали Петроград, когда жгли Окружной Суд? Не политическая мысль, не революционный лозунг, не заговор и не бунт. А стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений. Неизвестное, и таинственное, и иррациональное, хоронящееся в скованном виде в народных глубинах, вдруг засверкало штыками, загремело выстрелами, загудело, заволновалось серыми толпами на улицах (с. 77).
Поражающей чертой в личном составе Комитета является значительное количество инородческого элемента. Евреи, грузины, латыши, поляки, литовцы были представлены совершенно несоразмерно их численности в Петрограде и в стране. Было ли это нездоровой пеной русской общественности, поднятой гребнем народного движения затем, чтобы раз навсегда быть выброшенной из недр русской жизни? Или это следствие грехов старого режима, который насильственно отметал в левые партии инородческие элементы?.. Ведь латышские батальоны, впоследствии ставшие опорой советского режима, были до революции одними из наиболее доблестных и стойких частей русской армии вообще... Как-никак эти инородцы для того времени выражали и настроения русских солдатских и рабочих масс, которые не нашли представителей, более точно выражающих их правду. И, во всяком случае, остается открытым вопрос, кто более виноват – те инородцы, которые там были, или те русские, которых там не было, хотя могли быть. Но факт этот сам по себе имел громадное влияние на склад общественных настроений и симпатий (с. 86-87).
... Свыше 10 миллионов было под ружьем... (с. 92).
Несомненно, переворот был вызван народным ощущением тяжести войны (с. 96).
...Быть может, только один солдат на сотню тысяч мог формулировать причины войны. Один на десятки тысяч питал чувство враждебности к противнику (с. 103).

Я привел эти длинные, созвучные моей мысли цитаты для того, чтобы показать, что:

1) мир, в котором мы живем, несмотря на весь рационализм нашей культуры, готов к иррациональному бунту – это, наверное, не следует забывать;
2) тысячелетие после крещения Руси не сделало наш народ глубоко христианским – кровавая война могла вестись даже и без понимания ее необходимости;
3) проблема национального противостояния досталась нам в наследство еще из далекого, имперского прошлого, и это, наверное, одно из самых серьезных и опасных наследий.

Мы знаем, что произошло дальше, лишь в той мере, в какой нам дано это знать.

А теперь?

Страна больна – тяжело больна. Истощена сама земля нашей страны, загрязнены ее воды, ее воздух. Красота померкла.

Исчерпал свои силы и сам народ. Изменился генофонд – истреблены самые сильные и смелые, верные свободе[49]. Истреблены семьи непокорившихся интеллигентов, предпринимателей (купцов), умельцев (кустарей и крестьян). Прервалась связь поколений – нарушилась преемственность в передаче знаний, обычаев, традиций. Миллионы прошли через Гулаг, среди них и молодежь, наиболее сильно подверженная влиянию окружающего. Многие из них, выйдя на свободу, принесли с собой навыки блатного мира, его сознание и систему ценностей. И что же удивляться теперь начавшемуся разгулу преступности, потере уважения к труду (труд в лагере ассоциировался с деятельностью подневольной, он стал синонимом насилия). Труд стал восприниматься как деятельность, унижающая человека, насаждаемая враждебным государством.

Исправительно-трудовые лагеря создали субкультуру, блатную по форме, квазианархическую по смыслу, противостоящую государственному насилию, расшатавшую ценностные установки системы. Насилие само себя высекло. Но жертв было слишком много.

Стонет Земля – останки погибших в ней не захоронены по обычаям предков, а свалены в кучи неизвестно где. И сам я не знаю, куда надо идти, чтобы поклониться праху отца и матери, брата и деда с бабушкой, друзьям юности и учителям своим. Кто может слышать – слышит стоны замученных, оглашающие астральные веси Земли.

Сколько столетий должно пройти, чтобы залечились эти раны? Нам приходится жить в этой атмосфере неумолчного стона, заново воссоздавать дружелюбное отношение Земли к столь тяжко согрешившему человеку.

Сейчас часто задают вопрос: зачем нужно было пролить столько крови, принести столько жертв, включая и тех людей, которые активно не сопротивлялись? Ответ звучит почти тривиально: для того чтобы за короткое время совершить столь радикальные и противоестественные преобразования, понадобилось массовое жертвоприношение, открывшее путь ничем не сдерживаемому демонизму. На фоне этих жертвоприношений народ принял демонизм почти безропотно. До времени. Невозможно не вспомнить здесь стихи Ф.Тютчева, написанные в августе 1863 г., которые начинаются такой строфой:

Ужасный сон отяготел над нами,
Ужасный безобразный сон:
В крови до пят мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон...

В этом страшном стихотворении каждое слово применимо к нашей ситуации.

В наши дни их продолжение написала история. Чудо «новых похорон» совершилось. Процесс возрождения нации начался. «Мужайся, стой, крепись и одолей!» Одоление состоялось – безоружные люди поднялись и вышли против танков, и танки остановились. Жертвенная кровь молодых людей этой земли оказалась сильнее бронированной армады. Социально-исторический масштаб события, равно как и духовный, очевиден.

Но здесь нужно дать объяснение. Народ или, точнее, народы нашей страны образуют то, что можно назвать гиперличностью[50]. Следуя А.Минделлу [Mindell, 1989] (см. гл. II, § 5), можно говорить о том, что гиперличность обладает дремотным состоянием сознания. Иными словами – это наше коллективное бессознательное, которое не обладает разработанной формой языка, не владеет логикой – следовательно, не может самостоятельно мыслить, т.е. не создает свои тексты, не формулирует концепции. Но у него есть образы, и оно умеет оперировать ими, создавая новые образы из старых, не отрекаясь от них совсем; есть своя система предпочтений, не разработанная в деталях (если ее оценивать с позиции логики); есть свое представление о том, что хорошо и что плохо (или даже греховно) в поведении человека. Есть память, уходящая в далекое, еще дочеловеческое прошлое. Есть и способность развиваться под действием окружающей среды. Но в отличие от сознательного в бессознательном все процессы идут в ином временном масштабе – оно ведь опирается и на то далекое прошлое, которое уже забыто нашим дневным сознанием. Оно живет еще в мире архетипов.

Коллективное бессознательное не может действовать самостоятельно. Оно действует через людей. Общество может жить в гармоническом состоянии и быть послушным своим властям до тех пор, пока есть согласованность между деятельностью людей и их откликами в бессознательном. Могут быть периоды стагнации, когда общество дряхлеет, а бессознательное замирает. Это всегда предвестие бури, что мы неоднократно наблюдали в нашей истории[51].

Может возникать и состояние конфликта между деятельностью общества и состоянием его бессознательного. Тогда бессознательное начинает искать героя. Ошибившись, пытается сменить его, и тогда возникают серьезные социальные конфликты.

Согласие было нарушено в 1917-1918 годах. Это не поняли водители нашей страны тех дней – отсюда последовала трагедия. Согласие, как это ни странно, существовало в дни правления Отца народов. Бессознательное было обмануто силой идеи – ее лозунгами. Потом наступило долгое затишье перед бурей, а в наши дни обнажился конфликт – грозный и опасный. Опять водители страны не поняли того глубокого противостояния бессознательному, в которое вошла искусственно созданная общественная структура.

II. Загадка немецкого национал-социализма

Немецкий фашизм – одно из самых примечательных и загадочных событий нашей эпохи. Может быть, это событие, происходившее в центре Европы, в большей степени, чем какое-либо другое, характеризует скрытую от внешнего взора опасность, затаившуюся в недрах нашей культуры. Об этом событии нужно сказать хотя бы несколько словно это сделать не просто. Мои личные контакты с людьми этой страны ограниченны, и почти все они относятся к послевоенному времени. Литература, доступная мне, не дает достаточно четкого освещения случившегося. Создается такое впечатление, что общие культурологические и философские аспекты этой темы остаются еще недостаточно раскрытыми. Почему?

Начну я с того, что приведу большую выдержку из книги знаменитого немецкого физика В.Гейзенберга, в которой описываются впечатления о фашизме, относящиеся еще к 1937 г. [Гейзенберг, 1983]:

Однажды от Эйлера (друга Гейзенберга. – Авт.) потребовали участия в лагерных сборах национал-социалистских доцентов и ассистентов в небольшом пригородном поселке. Я советовал ему посетить лагерные сборы, чтобы не рисковать своим местом ассистента, и рассказал ему о руководителе группы гитлерюгенда, который однажды разоткровенничался передо мной и которого Эйлер, по-видимому, должен был встретить в лагере. Возможно, с ним удастся осмысленно поговорить.
Эйлер вернулся взволнованный и встревоженный и подробно рассказал нам о своих переживаниях.
– Человеческий состав такого лагеря очень причудлив. Естественно, многие едут туда просто потому, что их заставляют, и людям не хочется, как, например, и мне, рисковать своим местом. С большинством из таких у меня почти нет общего языка. Кроме них там есть несколько молодых людей, к ним принадлежит и ваш знакомый, руководитель группы гитлерюгенда, которые действительно верят в национал-социализм и думают, что из него может получиться что-то хорошее. Я прекрасно знаю, сколько ужасного уже получилось из этого движения и какими бедами для Германии оно, наверное, еще грозит. Но я в то же время чувствую, что многие из этих молодых людей хотят все-таки чего-то примерно такого же, как и я. Они тоже находят невыносимым это окостенелое буржуазное общество, в котором материальный достаток и внешнее признание считаются высшими мерками человеческого достоинства. Они хотят заменить эту опустошенную форму чем-то более полновесным, жизненным; они хотят придать большую человечность взаимоотношениям людей, и того же, по существу, хочу я. Я все никак не могу понять, почему из подобной попытки получилось столько бесчеловечного. Я вижу лишь, что все обстоит действительно так. И у меня возникают сомнения, сбивающие меня с толку. Я ведь долгое время надеялся, что победит наше движение. Если бы судьба решила так, счастье и несчастье среди людей были бы распределены иначе, и мы улучшили бы многое. Но теперь я уже не уверен, что уменьшилось бы общее количество бесчеловечности. Доброй воли молодежи для этого явно недостаточно. В действие вступают более мощные силы, которые уже не удается контролировать. А с другой стороны, верный ответ не может сводиться к простому сохранению старого порядка, пусть даже он стал выхолощенной формой. Да это бы и не удалось. Чего же следует желать и что можно еще сделать? (с. 283-284).

Этот фрагмент из книги серьезного мыслителя поразил меня. И там все было, как у нас. Был поиск того романтизма, о котором я говорил в главе VIII. И у нас многие видели весь ужас происходящего, но верили, что эта дорога все же ведет к счастливому будущему. После чтения этих слов становится понятным трагическое выражение лица В.И.Вернадского, о чем я уже упоминал выше. Да, могу еще раз повторить, что не только у нас, но и в Германии, раньше нас овладевшей европейской культурой, не нашлось интеллектуальных и тем более духовных сил для противостояния безумной вере в силу насилия. Идея, какой бы она ни была, будучи наделенной безграничной властью, может привести только к трагедии.

Я понял это рано и в 1937 г. был уже в Бутырской тюрьме. Общая камера, переполненная донельзя заключенными. Из них, наверное, одну треть составляли немцы-коммунисты, бежавшие из Германии. Они никак не могли понять, почему Отец всех народов уготовил им такой прием. А я никак не мог понять, как они могли совмещать коммунистические идеалы с нескрываемыми националистическими устремлениями. Сегодня национализм разыгрался в нашей стране. Раньше я уже говорил о коллективном бессознательном народа – где-то там теплится и древняя идея национального превосходства. Это псевдопроблема, не решаемая на логическом уровне – уж очень много противостоящих друг другу аргументов можно выдвинуть при попытке к размежеванию. Тем более неразрешима она методом насилия – в этом случае национальная боль лишь загоняется в подполье с тем, чтобы вспыхнуть с новой силой в моменты политических обострений[52]. Возможно только компромиссное решение, основанное на поиске содружества. На такой ведь путь встает сейчас и центральная часть Западной Европы и Северная Америка.

Но вернемся к Германии. Когда-то я с большим вниманием прочитал толстенную книгу Ширера [Shiгег, 1959/62], выступавшего в Центральной Европе в роли постороннего наблюдателя. Много интересных деталей я узнал, но мало что понял по существу. Сильное впечатление на меня произвела небольшая статья русского философа С.Булгакова [Булгаков, 1989][53]. Вот несколько заимствованных отсюда цитат, характеризующих природу расизма:

Все великие и творческие нации в истории имели и имеют и свое особое самосознание, в этом выражается их «национализм». Современный «расизм» есть одна из его разновидностей, имеющая свои особые характерные черты, которые в своем контексте слагаются в целое мировоззрение, действенную идеологию, Его главным идеологом является в настоящее время А.Розенберг, книга которого «Миф XX века» имеет распространение уже в 90000 экз. и выражает собой, очевидно, господствующее в настоящее время мировоззрение и самочувствие немцев. Помимо своего литературного блеска и остроты, она заслуживает внимания именно как симптом духовного состояния, определяющего волю германства к гегемонии в мире. Именно в этом качестве она заслуживает самого серьезного внимания (с. 58).

Приведем здесь некоторые наиболее интересные, как нам представляется, высказывания Булгакова, характеризующие новый мифологизм Розенберга:

Прежде всего, в связи с крайним антисемитизмом, свойственным всему современному германизму, здесь утверждается полный разрыв Ветхого и Нового Завета, иудеохристианское происхождение нашей веры. Раз навсегда должен быть отменен Ветхий Завет «как религиозная книга». Через это отпадает неудавшаяся «попытка последнего полуторатысячелетия сделать нас евреями» (с. 58-59).
«Идеал любви к ближнему должен быть, безусловно, подчинен идее национальной чести», и «никакое деяние немецкой церкви не может быть одобрено, если оно в первой линии не ведет к обеспечению народности». ...Отвергается вообще абсолютный масштаб ценностей жизни, в частности отдельных человеческих личностей (с. 59).
Раса есть истинная реальность, помещающаяся между универсализмом и индивидуализмом, но их превосходящая собой. Оба они больны одной болезнью – интеллектуализмом. «Бог, которого мы чтим, не существовал бы, если бы не было нашей души и нашей крови» (с. 63).
«Каждая раса имеет свою душу» и осуществляет свой собственный идеал (с. 63).
Все проявления культуры расовой обусловлены как волевые ценности. Даже и «наука есть последствие крови», так же как и искусство (с. 64).
Исходным догматом историософии Гитлера является мысль о единственности значения арийцев в истории человечества, от которых мы имеем «человеческую цивилизацию, произведения искусства, науки и техники», и все это «почти исключительно есть плод творческой деятельности арийцев» (с. 71).
Это учение утверждается в общем контексте натурализма, каковым, несомненно, является философия расизма. Последний с одинаковой энергией протестует против универсализма не только христианского, но и гуманистического, как и против индивидуализма: между отдельной личностью и человечеством как их совокупностью стоит раса, она есть реальность, как определяющая душевно-телесная организация. В этом ее определении выключается начало духовности, для которой и вообще не находится места в расистской антропологии. Место духа здесь занимает кровь, во всей многосмысленности понятия: «миф крови». Эта черта заставляет отнести расизм к типу языческого натурализма, предоставляющего действовать инстинктам, и его фоном является своеобразный демонизм, который питается чувством гордости, или «чести», и в свою очередь питает их (с. 73).

Отметим здесь еще то любопытное обстоятельство, что нацизм пытался копировать многие древние традиции мистического оккультизма (в том числе и христианского) как в своих идеологических устремлениях, так и в некоторых организационных формах. В современных книгах, посвященных этой теме, мы находим такие слова: «оккультный рейх», «магический социализм», «будущая раса-сверхлюди», «высшая германская раса», «универсальная сила», «легенда о Граале», «копье судьбы» (копье, которым был пронзен Христос на кресте), «орденские структуры», «черный иезуит», «сатанизм Гитлера». Здесь все историческое прошлое спуталось, все смешалось. Ради безумной идеи была сделана попытка вызвать магические силы нации, притаившиеся где-то в глубинах коллективного бессознательного. История должна была изменить свой путь.

Мы не будем останавливаться здесь на рассмотрении этой еще не раскрытой до конца темы. Укажем только некоторые относящиеся сюда литературные источники [Pauwels and Bergier, 1964], [Ravenscroft, 1973], [Angebert, 1975], [Carr, 1985].

Закончился нацизм, как известно, Нюрнбергским процессом. В плане моральном примечательной оказалась и небольшая книга известного немецкого философа-экзистенциалиста Карла Ясперса, опубликованная после войны и посвященная анализу виновности немецкого народа [Jaspers, 1965]. Он рассматривает четыре аспекта этой темы: политический, правовой, моральный (жизнь в маске, искаженная совесть) и метафизический (метафизическая вина – это отсутствие безусловной солидарности среди людей). Ясперс анализирует многогранность понятия ответственности. Он заканчивает книгу следующими примечательными словами:

Очищение – это путь людей, если они остаются людьми. Упрощенное осознание вины – только мгновение на этом пути. Главным являются не внешние поступки или магические действия, а внутренние процессы, длящиеся во времени, сохраняющие состояние самобытия. Очищение есть дело свободного выбора. Каждый из нас постоянно находится на развилке дороги, ведущей к очищению или замутнению (с. 82).

А где же книга, посвященная виновности и очищению народов Российского государства?

К счастью, недолго просуществовал нацизм. Но после себя он оставил множество вопросов, с трудом поддающихся обсуждению:

1) Почему Германия, внесшая громадный вклад в развитие европейской культуры, сама – добровольно – встала на путь фашизма?
2) Почему она сравнительно легко и быстро сошла с этого пути после военного поражения?
3) Каким образом во время возникновения ГДР неизвестно откуда сразу появилось так много приверженцев марксистского коммунизма?
4) Почему зловещий воинствующий антисемитизм стал одной из доминирующих составляющих фашизма? Ведь именно это его проявление, прежде всего, привело к его дискредитации на мировой арене[54]. Эту тему можно осветить несколько шире. Для бездумных преобразований культуры им, как и нам, нужна была поддержка кровавыми жертвоприношениями. В отличие от нас они послали на заклание не своих соотечественников, а инородцев. Почему именно евреев? Вся сложность, парадоксальность и трагичность этого подробно освещена в недавно вышедшей книге [Rose, 1990].
5) Как можно объяснить серьезную приверженность нацизму Хайдеггера – одного из самых ярких мыслителей нашего времени? Эта тема сейчас тщательно изучается и широко обсуждается на Западе [Ferry and Renaut, 1990], [Farias, 1989][55]. В конце жизни Хайдеггер дал журнальное интервью. Вот как об этом говорит В.Фариас [Farias, 1989]:

В этом интервью Хайдеггер продолжает настаивать на фундаментальном различии между «истинным национал-социализмом» и уклонизмом, извращающим его (с. 298).

Конечно, подобные высказывания мало что разъясняют. И тут возникает еще один вопрос: насколько философия Хайдеггера связана с идеями нацизма? Какая-то, на мой взгляд, весьма отдаленная связь, конечно, прослеживается в критике культуры, в противостоянии технизированности и логизированности мира. Но из этих положений, конечно, однозначно никак не следует, что идеология нацизма решает возникшие здесь проблемы. Это был уже глубоко личный выбор. Хочется здесь еще провести параллель с Платоном великим мыслителем, стоявшим у истоков нашей культуры. Как это ни странно, но он также сумел совместить свою чарующую философию с суровой утопией – государством, выглядящим как вульгарный казарменный социализм.
6) Почему так много параллелей наблюдается между национал-социализмом и марксистским социализмом нашей страны? И у нас часто можно было услышать утверждение, что изначально все было задумано хорошо, но в процессе воплощения исказилось. Но искажение ведь в обоих случаях было естественные следствием исходных идей. И еще – если мы заменим столь важную для нацизма веру в роль нордической крови на роль классового понимания хода истории, то получим в обоих случаях представление о незначимости индивидуальной личности, взятой в отдельности.

Трудно понять природу человека, когда он выступает как индивидуум [Налимов, 1989], но еще труднее понять его природу в массовых социальных устремлениях. Об этом свидетельствует все сказанное выше.

Еще более сложной представляется нам природа человека, если мы начинаем рассматривать его не только в социальном, но и Вселенском аспекте его обитания.

2. Вселенское обитание человека

Человек всегда больше, чем то, что он знает о себе.
К.Ясперс [1990, с. 153]

Прежде чем перейти к заключительной части нашей работы, посвященной критике культуры, посмотрим на то многообразие Миров, в котором существует человек.

Современное представление о потенциальном множестве физических Миров возникло в космогонии. Физический Мир, открытый нашему чувственному восприятию, задается некоторым жестким набором числовых значений безразмерных фундаментальных констант[56]. Если мы готовы допустить существование иных наборов этих констант, то это означает, что мы готовы признать существование иных физических Миров.

С иных, философских позиций проблему множественности Миров можно обсуждать (допуская, что есть некий наблюдатель – эту тему мы уже рассматривали в главах II и VI), наполнив ее иным содержанием. Допустим, что есть некий особый, активный наблюдатель – Демиург, способный не только воспринимать, но и порождать Миры, не физические по своей природе[57]. Какие они?

1. Физический Мир. Он открыт непосредственно нашим органам восприятия лишь в какой-то малой степени. Современные аппаратурные устройства существенно расширили взаимодействия с этим Миром. Мы овладели им в значительно большей степени, чем наши предки. Но овладение через технику неизбежно привело и к отчуждению от овладеваемого. Мы можем теперь признать, что человек далекого прошлого владел магией – умел непосредственно (без физических усилий) воздействовать на физический Мир[58].
2. Мир биосферы. В нем мы живем. Он живет в нас. Он существует и вне нас. Мы – жители современных городов – отчуждены от этого Мира в большей степени, чем наши предки, жившие в дохристианскую эру. Мы нещадно истребляем этот Мир и в то же время, обращаясь к генной инженерии, пытаемся выступать в роли Демиурга, творящего новое живое. Выше мы уже обращались к представлению о Земле как своеобразном живом существе, имеющем свое дремотное квазисознание. Миру Земли, звавшейся Гея, принадлежит вся сосуществующая с ней биосфера.
3. Мир снов, фантазии, воображения. Здесь человек уже в полной мере выступает в роли Демиурга. Он открывает этот Мир внутри себя в процессе своей творческой активности. И мы отчетливо сознаем, что люди современной культуры в меньшей степени сопряжены с этим Миром, чем люди прежних поколений. Нам некогда углубляться в себя. Мешает все: и телевизор, и радио, и массовая печать, и компьютер, и просто общая суета жизни и ее крайняя напряженность, и отсутствие навыка в себя как «в зеркало» смотреть. Кто-то, правда, как некогда раньше, научился обращаться к медитации. Но таких немного.
4. Мир коллективного сознания нации. О нем мы уже говорили выше. Это дремотное квазисознание, наполненное образами, ощущениями, но лишенное способности самостоятельно создавать тексты. В своих кладовых оно хранит память обо всем прошлом, обо всем неизжитом. И это запечатленное в нем прошлое не безопасно. В соответствующих условиях оно может обернуться вулканом, извергающим все притаившееся до времени. Так, видимо, случилось в Германии в момент возникновения нацизма. Так, возможно, возникают национальные распри в нашей многоукладной стране, в, казалось бы, цивилизованной Европе, да и во все мире, когда все тайное становится явным.
5. Мир смыслов. Потенциально все смыслы изначально существуют во Вселенной [Налимов, 1989]. Человек своей демиургической силой создает из них тексты, и не только словесные, но и цветовые, и музыкальные. Так возникают культуры – различные варианты Мира смыслов. Интеллектуальная деятельность, включающая в себя и науку, – это вторичный процесс, порождаемый Миром смыслов. Культура – убежище человека. Психика человека всегда была уязвима, и духовная культура издревле несла на себе психотерапевтическую нагрузку. Культура как терапия необходима человеку. Вновь возникающая дисциплина – экология человека – это своеобразно ориентированная культурология.
6. Мир трансперсонального Бытия. Человек издревле ощущал связь с трансличностным – Вселенским началом. Пытаясь пояснить самому себе услышанное изнутри, человек сочинял легенды, мифы. Желая усилить услышанное, обращался к мистериям, музыке, поэзии, архитектуре. Закреплял узнанное архетипами, символами. Что-то он долго скрывал под покровом эзотеризма. Трансличностное для личности всегда было запредельным. Туда можно было только заглянуть. Желая запредельное приобщить к культуре, человек создал религию. Однажды человек рискнул обратиться и к умозрительной философии. Это случилось в Древней Греции. В западном христианстве умозрение и откровение в былые времена попытались объединиться (гностицизм, патристика, позднее – схоластика). Теперь над запредельным опускается непроницаемая завеса. Обращение к технике медитации – попытка приподнять эту завесу.
7. Мир социального Бытия. Скорее всего, это эфемерная реальность. Это только арена, на которой разыгрываются скоротечные спектакли – чаще всего трагические, порождаемые человеком в результате его взаимосвязей с другими, более фундаментальными Мирами Бытия. Научно-технический прогресс – это, в конце концов, всего лишь один из таких спектаклей. Может быть, один из самых трагичных из когда-либо пережитых человечеством.

Культуры приходили и уходили. Каждая из них находила свои пути взаимодействия с каждым из Миров существования человека. Каждый человек в культуре находил свои собственные возможности вживаться в многообразие Миров. И, кажется, что культура сохраняла свою жизнеспособность до тех пор, пока ее люди были способными сохранять целостность в многообразии Бытия.

Так было тогда, когда Мир был еще молод.

Глава XII

ОТКРЫТ ЛИ ПУТЬ ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ НАШЕЙ КУЛЬТУРЫ[59]

I. Историческая справка

Мы сошли со столбовой дороги развития культуры, так как нам не свойственно задумываться над судьбами того, что принято называть культурой.
Но философия занималась всем, только не культурой.
А.Швейцер [1992, с. 44, 48]

Из сказанного выше следует, что заглавие этой части оправданно. Мы действительно находимся на изломе Культуры.

Наша культура, с одной стороны, разработала многое доселе невиданное, а с другой – сузила рамки бытия человека, отключив его от того многообразия Миров, в котором он ранее существовал. За все приходится платить: за безоглядный успех в одной области и потери – в другой. Это плата за одностороннее развитие. Пренебрежение потенциально заложенным обернулось опасностью для дальнейшего существования. Культура, повторяю, оказалась на изломе – это означает, что она должна радикально изменить свой путь развития. Она должна стать другой.

Но, кажется, не многие готовы обсуждать проблему будущего культуры в широкой постановке. Обычно предлагаются для рассмотрения частные, иногда до крайности наивные аспекты этой темы.

Оценим критически некоторые из предложений:

 1. Предлагаются более суровые меры для охраны природы. Это, конечно, необходимо, даже крайне необходимо. Но при этом следует отдавать себе отчет в том, что лучшее, что здесь может быть сделано, – это только сдвиг во времени дня окончательной катастрофы. Следует помнить, что народонаселение Земли будет продолжать расти, а научно-технический прогресс – развиваться и расширяться (географически).
2. В плане социальном в нашей стране многие все еще продолжают говорить о зловещем заговоре, об ужасном, демоническом образе вождей. Все это выглядит крайне наивно. В стране произошло то, что ей было уготовано всем предыдущим ходом ее развития – ее неспособностью принять Западную культуру в достаточной полноте, хотя бы так, как это сумели сделать Северная Америка и Австралия. А относительно отдельных вождей хочется привести слова Минделла [Mindell, 1989]:
            Социологическая теория объясняет процесс «отбора личности», полагая, что если кого-либо не хватает для выполнения роли, то общество создаст такого деятеля... неистовые воины появляются потому, что есть битвы, где надо сражаться[60](с. 87).
3. Еще один, теперь уже чисто моральный рецепт – всеобщее покаяние. Если это действие понимать в обычном, примитивном толковании (покаяние для освобождения от греха), то это вряд ли будет достаточным средством для преодоления кризиса[61]. Если же его рассматривать в том расширенном толковании, как это предлагал делать уже цитированный ранее немецкий философ К.Ясперс, то следует понять, что здесь речь идет уже о создании системы новых ценностных представлений. Это равносильно порождению новой культуры, контуры которой должны бы быть как-то уже обрисованы.
4. Мечта о создании нового человека. Эта мечта уходит корнями к истокам Христианства, к Благой Вести – Новому Завету. Сколько раз эта мысль заново вспыхивала в истории Христианства. Особенно в его эзотерических проявлениях. Яркой звездой на этом небосклоне оказался известный утопический роман Бульвера-Литтона[62] Грядущая раса [Bulwer-Lytton, 1979]. В марксистской утопии речь идет, по существу, также о создании нового человека (нового «человеческого материала») путем радикального изменения всех общественных отношений. В свою очередь в национал-социализме речь шла о создании новой расы. В обоих случаях построение нового человека шло через санкционированное государством насилие.
Безнасильственный путь предлагается, например, Ж.Эллюлем [Эллюль, 1986]:
            Чтобы подойти к свободному социализму с человеческим лицом без технического регресса, чтобы освободить индивида, который спонтанно продолжал бы работать, трудиться в техническом мире, перестав, однако, подчиняться логике жесткой системы, для этого требуется подлинная мутация человека. Мутация психологическая, идеологическая, нравственная, перестройка всех целей жизни. И это должно произойти в каждом (с. 152).
            Иными словами, здесь речь идет о создании новой, ненасильственной культуры[63]. Но остается вопрос: что же нам нужно делать сегодня?
5. Наиболее сильное впечатление произвела на меня книга норвежского эколога Арне Нейсса [Naess, 1991], основателя «глубинной экологии». Его основная мысль формулируется так:
            Весь поднятый здесь разговор нужен потому, что задача сторонников глубинного экологического движения не сводится к небольшим реформам, а требует существенной переориентации всей нашей цивилизации (с. 45).
Автор вводит два новых термина: экофилософия – область исследования, и экософия – персональный кодекс ценностей и взгляд на мир, определяющий личностное поведение[64].
6. Ответ на вопрос, что же делать сегодня, должна была бы дать конференция Организации Объединенных Наций по Окружающей среде и Развитию, проходившая в Рио-де-Жанейро летом 1992 г. Это было весьма представительное мероприятие – в нем принимали участие более ста глав государств и около 30 тысяч других участников. Центральным постулатом конференции было утверждение о том, что проблемы экологии не могут больше решаться на национальном уровне. Ситуация была обострена до предела, но ответа на поставленный выше вопрос не было найдено.

2. Наша позиция

(вместо заключения)

О том, что случится, поведает нам не беспрекословный авторитет. Это скажет нам своим бытием человек, который живет. Задачей прогноза, направленного на пробуждение, может быть только одно: напомнить человеку о самом себе.
            К.Ясперс [1990, с. 214]

История западной философии – это история борьбы за оптимистическое мировоззрение.
             А.Швейцер [1992, с. 98]

Находясь на изломе культуры, мы, естественно, должны думать о ее серьезной модификации. Культура должна стать иной. Радикально иной, но в то же время построенной на базисе тех фундаментальных представлений, которые нам достались от прошлого, в том числе и далекого прошлого, и отнюдь не только европейского. Мы на самом деле очень богаты и духовно, и интеллектуально, и технически, но не умеем справиться с нашим богатством. В этом наша беда.

Но как изменить эту ситуацию? Я не знаю. Никто не знает. Готового рецепта нет[65]. Не надо создавать новых утопий, иначе опять воскреснет вождизм и тоталитаризм. Нужен свободный поиск новых, ненасильственных путей преображения. Надо, чтобы в этот поиск включилось практически все общество, а не отдельные люди и группы.

Путь поиска представляется мне таким:

1. Необходимо, чтобы проблемы социальной (т.е. человеческой) экологии были сформулированы глубже и представлены обществу в многообразных и понятных публикациях. Этот информационный процесс должен идти непрестанно, поскольку скорость развития негативных явлений нарастает.
2. Никто из нас на самом деле не владеет культурой в целом. Мы владеем ею только фрагментарно. Так учили нас (за небольшим исключением), так учим и мы, в соответствии с официальными программами. В школах, вузах и университетах мы готовим специалистов. А надо бы готовить просто интеллигентных людей (специалистами они станут, начав работать). Если культура разнесена по отдельным сусекам – она не работает. Она не может защитить человека, не может выполнять свою терапевтическую функцию. Общество в целом отлучено от подлинной культуры и довольствуется ее суррогатом, именуемым «массовая культура», который только пародирует семантическую вселенную, созданную тысячелетиями. Если бы культура действовала как целое, то вряд ли наш народ попал бы в тиранию насильственного социализма, а немецкий – в тиранию национал-социализма. Я понимаю, что сказанное здесь многими будет воспринято как фантазия, лишенная всякой реальности. Да, трудности очевидны: захочет ли общество принять участие в этой затее, найдутся ли подходящие преподаватели, удастся ли избежать вульгаризации, дилетантизма[66]. Но ведь другого пути нет. Подчеркнем, что речь идет отнюдь не о программе спасения, а лишь о создании духовной атмосферы, в которой мог бы начаться поиск новых путей развития культуры.
3. Наука, как это мне представляется, должна освободиться сама и освободить общество от того, что Эллюль называет «логикой технической системы». Ей следует признать, что она больше не удовлетворяет прежним требованиям научности (см. гл. I). Иррациональное и рациональное не противостоят, а дополняют друг друга (гл. V). И если это будет понято, то мы сможем начать строить модели сознания, сопоставимые с моделями современной физики и космогонии, и найдем, наконец, связь между физическим и семантическим миром [Налимов, 1989]. Мы должны признать, что современная психология, так же как и философия, почти ничего не знает о природе человека, о природе смыслов, в которые он погружен. Не знают потому, что наукой наших дней по-прежнему запрещено изучение внутреннего («субъективного») опыта. Но этот опыт реален. Он неповторим, невоспроизводим по желанию экспериментатора, но он все равно существует. Это – опыт бытия человека в мире, его экзистенциал. И если мы упорно игнорируем изучение человека, то зачем же удивляться тому, что культура, поддерживаемая позитивистской наукой, оказалась на изломе.
4. Религия (практически во всех ее проявлениях) вышла на обочины нашей жизни. Она застыла во времени. Она не хочет замечать того, что люди стали уже совсем другими. Она почему-то не понимает того, что великий духовный опыт прошлого необходимо реинтерпретировать, обращаясь к проблемам современной жизни. Она, в большинстве своих проявлений, отказывается осмысливать реалии сегодняшнего дня – особенно это касается Православия. Она не хочет идти навстречу науке, не понимая того, что новые фундаментальные мировоззренческие идеи наших дней приходят к нам, скорее всего, из науки, из таких ее разделов, как математика, теоретическая физика, биология. Идея экуменизма остается не осознанной достаточно глубоко. Задача здесь состоит отнюдь не в том, чтобы сидеть рядом на торжественных заседаниях, а в том, чтобы признать весь духовный опыт прошлого равноценным. Нельзя больше настаивать на приоритете какой-либо одной формы его проявления. Религия мира должна стать единой, как един человек, независимо от той традиции, в которой он был воспитан[67]. С моей точки зрения, религия могла бы помочь восстановить ощущение сакральности Бытия и тем самым открыть ненасильственный путь взаимодействия с Землей, Природой и людьми.

Сейчас, находясь на изломе культуры, мы призываем искать дорогу к Храму в его современном видении. Это дорога к утраченному Вселенскому обитанию, к соприкосновению с предельной реальностью Бытия. Человек снова должен обрести утраченные им обитания во всем многообразии сопричастных ему Миров. И хочется думать, что тогда сами разойдутся сгустившиеся над нами зловещие тучи.

Вот что еще в 20-м году предрекал нам М.Волошин:

Из крови, пролитой в боях,
Из праха обращенных в прах,
Из мук казненных поколений,
Из душ, крестившихся в крови,
Из ненавидящей любви,
Из преступлений, исступлений –
Возникнет праведная Русь.
          М. Волошин. Заклинание (от усобиц)



[1] Опубликовано в журнале Полис, 1991, № 6, с. 5–18.

[2] Несмотря на большие ассигнования.

В статье [Попов, 1991] приводились такие данные, касающиеся психиатрии:

В США ежегодно на нужды психиатрии расходуется около 30 миллиардов долларов, а в СССР – 4-5 миллиардов рублей.

[3] В газетном материале часто цитируются анонимные заметки. Материалы такого рода не вносятся в рубрику Литература. Вместо этого непосредственно в тексте указывается название газеты и дата ее выхода.

[4] Подробный анализ алкогольной ситуации в Москве в 1983–1990 годах дан в публикации [Немцов, Нечаев, 1991].

[5] В более поздней статье [Попов, 1991] говорится уже, что официально зарегистрировано 4,5 миллиона психиатрических больных. Может быть, здесь расхождение связано с неоднозначностью понимания того, что есть «психиатрический больной».

[6] См. подробнее нашу книгу [Налимов, 1989].

[7] На этом конгрессе присутствовало около 2 тыс. человек.

[8] Сейчас обстановка несколько смягчилась – прописка из «разрешительной» стала «регистрационной», но кто может воспользоваться этим послаблением при безумных ценах на квартиры?

[9] Эту тему мы уже освещали в нашей книге [Налимов, 1989].

[10] Коротко эти эксперименты описаны в статьях [Налимов, Кузнецов, Дрогалина, 1978], [Дрогалина, 1987]. Подробное изложение всего относящегося сюда материала оказалось возможным только в США [Nalimov, 1982].

[11] Ранее опубликовано в журнале Полис, 1992, № 1/2, с. 150-166.

[12] Многие относящиеся сюда высказывания Ницше можно найти в моей книге [Налимов, 1989]. Отметим здесь только, что уже тогда – в конце прошлого века – он понимал, чем обернется власть, направленная на насильственное внедрение добродетели [Ницше, 1910]:

3.11. Какими средствами добродетель достигает власти? Точь-в-точь такими же средствами, что и политическая партия: клеветой, заподозреванием, подкапыванием под противоборствующие добродетели, уже добившиеся власти, скрещиванием их новыми именами, систематическим преследованием и насмешкой. Следовательно: исключительно при помощи «безнравственностей».

[13] Упомянем здесь хотя бы только прекрасную книгу [Шюре, 1914/1990].

[14] Перебросить мост от оккультного учения (антропософии) к науке попытался, правда, Р.Штейнер. Но сам он не знал науки, и все получилось карикатурно. Еще одну попытку сделал русский философ С.Франк, но она не получила отклика. Позднее – В.И.Вернадский, рассматривавший Вселенную и человека как единую систему, но эта тема у него осталась также недостаточно разработанной. А вот Бердяев (см. также гл. II) прямо писал [Бердяев, 1989]:

В истории философии никогда не было и быть не может элементов научного прогресса. При самом пристрастном желании трудно было бы открыть в истории духа человеческого рост научности философского познания. В истории философского сознания есть своя, не научная логика (с. 270).

Эти слова были впервые опубликованы в 1916 г. И такое мнение в те годы было доминирующим. Сама наука того времени не была готова пойти навстречу свободной философской мысли, и это, видимо, отчетливо понял Н. Бердяев.

[15] Личность В. И. Вернадского загадочна. Он один из основателей партии кадетов, член Временного правительства и, кажется, масон [Берберова, 1986]. Один из создателей философского направления – антропокосмизма. Уже в те годы Вернадский в трудных ситуациях умел обращаться к медитации [Микиша, 1990]:

Во время беседы, после заданного вопроса или поставленной проблемы, Владимир Иванович мог неожиданно погрузиться в размышление, как бы уснуть (на самом деле это было особое состояние, напоминающее медитацию индийских йогов), а потом так же неожиданно высказать яркую конструктивную мысль, а то и решение поставленной задачи (с. 354).

В первые годы революции он занимал крайне негативную позицию, а затем достиг высокого положения. Биография Вернадского такова, что он по канонам того времени должен был бы быть арестован. И вокруг него действительно идут аресты. Он остается в неприкосновенности, хотя далеко не все написанное им тогда печаталось. Архив его и сейчас открыт не для всех.

Вот что мы читаем в предисловии А.Л.Яншина к цитированной выше книге [Вернадский, 1991]:

Работа «Научная мысль как планетное явление», судя по дневникам В.И.Вернадского и его письмам, в основном была написана в 1937-1938 гг., т.е. в самые трагические годы нашей истории. События тех дней были далеко не безразличны для В.И.Вернадского. Были репрессированы его друзья и ученики. Пытаясь доказать их невиновность, ошибочность их ареста, он писал письма И.В.Сталину, Н.И.Ежову, Л.П.Берии. Тяжелыми думами заполнены его дневники этих лет. Но книга, писавшаяся им для будущих поколений, проникнута оптимизмом, верой в торжество человеческого разума (с. 8).

[16] В работе Гарфилда приведен список, включающий 250 наиболее цитируемых авторов нашей культуры. Последний в этом списке имеет 454 цитируемых работы, на которые имеется 523 ссылки.

[17] Всего по этому разделу в работе Гарфилда приведено 100 наиболее цитируемых авторов.

[18] Вот как эту мысль в свое время формулировал В.И.Вернадский (о позициях которого мы уже много говорили выше) [Вернадский, 1991]:

Но с поднятием значения науки в государственной жизни неизбежно, в конце концов, и другое изменение в конструкции государства – усиление его демократической основы. Ибо наука по сути дела глубоко демократична. В ней несть ни эллина, ни иудея (с. 89).

[19] Это коснулось и меня. Во вторую половину 40-х годов меня (после возвращения из ГУЛАГа) пригласил на работу в Симеизскую обсерваторию академик Г.А.Шайн. Но возникли трудности – категорически возражал секретарь партийной организации А. Б. Северный (позднее ставший академиком). Шайн обратился к С.И.Вавилову и попросил его дать по Академии приказ о моем зачислении. Вавилов ответил: «Могу дать только характеристику». Шайн возразил – нужна не характеристика (он и так знает, кого приглашает), а именно приказ. Приказа не последовало. Нечто подобное произошло и с ближайшим учеником Вавилова – Виктором Львовичем Гинзбургом.

[20] Вот одно из высказываний, характерных для сборника. Оно выглядит как поругание знаменитого «принципа дополнительности», сформулированного Бором. Автор высказывания – известный физик Д.И.Блохинцев [Блохинцев, 1952]:

Итак, мы видим, что вся проблема квантовой теории рассматривается Н.Бором как проблема взаимоотношения прибора и микрообъекта, а когда он покидает более определенную почву физики – как проблема взаимоотношения субъекта и объекта.
В этом и заключается основной методологический порок концепции дополнительности: в свете этой концепции квантово-механические закономерности теряют свой объективный характер, становясь закономерностями, вытекающими из способа восприятия человеком явлений микромира. А это и есть идеализм (с. 366).
...Принцип дополнительности есть прямое порождение идеалистической позитивистской теории познания (с. 369). Через четверть века, однако, принцип дополнительности был реабилитирован [Баженов, 1976].

[21] Сейчас стали появляться первые работы, в которых раскрывается трагизм российской науки. Укажем здесь хотя бы на публикации [Ахундов и Баженов, 1989], [Казютинский, 1990], [Бронштэн, 1990]. Особенно хочется отметить книгу американского ученого Л.Грэхэма [Грэхэм, 1991], в которой в сравнительно мягких тонах описывается история драматического взаимодействия диалектического материализма с наукой в нашей стране. Когда же, наконец, появится книга на эту тему, написанная участниками этого процесса, могущими понять его глубже, чем иностранные наблюдатели? Но, видимо, до сих пор эта тема больше интересует иностранцев, чем соотечественников.

[22] Интеллигибельный – философский термин, обозначающий объект, постигаемый только умом.

[23] Нужно здесь отметить неудавшуюся попытку известного русского религиозного философа С.Булгакова создать русский христианский социализм в противостоянии марксизму [Putnam, 1977]. Он был одним из идейных руководителей русского студенческого христианского движения.

[24] Раскол – одно из крупнейших событий русской религиозной жизни – не обрел достаточной духовной силы, не встал на путь обновления, хотя имя великого бунтаря протопопа Аввакума мы помним. Не оказало существенно значимого влияния на русскую духовную жизнь и широко разветвленное многоликое сектантство, сурово притеснявшееся государством.

[25] Вот одно из высказываний, достаточно хорошо характеризующее это движение [Дудкин. 1990]:

Теология освобождения сводится к реинтерпретации конфликтов социальной жизни (с. 74).

В одном из документов говорится о том, что «грех» интерпретируется как «коллективная категория», и назначением церкви оказывается тогда обнаружение этого «греха» (с. 76). Некоторые авторы готовы считать, что так начался поиск гуманистического социализма.

[26] Знаю по рассказам людей старшего поколения, как многих, особенно из среды интеллигенции, отбросило от Православия это отлучение. И удивительно, что сейчас, вспоминая о мыслителях русского прошлого, никто не говорит о Толстом как о страстном проповеднике христианского ненасилия.

[27] Св. апостол Павел в Первом Послании к Тимофею говорит:

1 Итак прежде всего прошу совершать молитвы, прошения, моления, благодарения за всех человеков,
2 за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте,
3 ибо это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу.

[28] Эту тему обсуждает Ж.Эллюль [ Ellul,1987]

[29] Многомерность личности подробно рассмотрена в нашей книге [Налимов, 1989].

[30] Отметим здесь, что атеизм русской интеллигенции, по-видимому, возрос из нежелания рассматривать Бога как всемогущего властителя, не оставляющего ни грамма свободы личности. Вот относящееся сюда высказывание М. Бакунина [Бакунин, 19896]:

Не в обиду будь сказано всем полуфилософам, всем так называемым религиозным мыслителям: существование Бога обязательно предполагает отречение от человеческого разума и человеческой справедливости; оно является отрицанием человеческой свободы и неизбежно приводит не только к теоретическому, но и к практическому рабству (с. 44). ...Бог существует, значит, человек – раб.
Человек разумен, справедлив, свободен, – значит, Бога нет (с. 44).

Но эти вызывающие слова направлены в действительности не против Бога (Бакунин, как известно, был масон и, следовательно, не мог быть вульгарным атеистом), а против религиозного раболепия. Не знаю, были ли в то время достаточно широко известны слова апофатического богослова Дионисия Ареопагита, снимающие с Бога унизительные функции безграничного повелителя.

[31] Перевод заключительной главы из трактата Дионисия Ареопагита Мистическая теология приведен в нашей книге [Налимов, 1989].

[32] Эту тему мы уже обсуждали в главе I, опираясь на доклад J.Goudsblom на Международном конгрессе "Geist und Natur", Hannover, 1988.

[33] Вот как об этом пишет М.Маяцкий – исследователь Ромбаха [Маяцкий, 1988]:

Идти по хайдеггеровскому пути последовательно и дальше его самого означает искать в бытии историю, т.е. превратить фундаментальную онтологию в фундаментальную историю. Фундаментальная история ищет базисную структуру (Grund-struktur), лежащую в основе всех совокупных событий и дел эпохи, некий исторически локальный способ организации жизненного Мира (с. 59).

[34] Жак Эллюль – широко известный французский философ и социолог, тесно связанный с экуменическим советом церквей.

[35] Анархическая устремленность изначального христианского учения освещена в книге Жака Эллюля [Ellul, 1987].

[36] Ссылка уточнена.

[37] Относящиеся сюда материалы можно найти в книге Ю.Г.Кудрявцева [Кудрявцев, 1991].

[38] На математическом языке ортогонализация двух корреляционно связанных величин описывается как соответствующим образом выбираемый поворот координатных осей и перенос их центра. Если опираться на математическую модель сознания, то естественно включить в нее и эту возможность.

[39] В книге С. Н. Канева [Канев, 1974] говорится:

В конце 1917 и первой четверти 1918 г. наблюдается дальнейшее расширение сети анархистских организаций: в 1918 г. анархистские организации всех видов, как общие, так и отдельных течений, существовали в 130 городах и поселках.

[40] В упомянутой выше книге [Канев, 1974] читаем:

За участие в работе Советов высказывался и один из видных теоретиков анархизма-коммунизма А.А.Карелин (с. 105).
Несмотря на то, что на всероссийских съездах Советов анархисты были представлены небольшим числом депутатов, их представители избирались в состав ВЦИК. В третьем и четвертом созывах ВЦИК было по три анархиста, а в пятом и седьмом – по одному.
Анархисты во ВЦИК имели свою партийную фракцию... Вся деятельность анархистов-коммунистов во ВЦИК была направлена на то, чтобы дискредитировать Советскую власть. С этой целью они и вошли в верховный орган власти (с. 108-109).

Это уже комментарии правоверного историка, видимо так и не понявшего, что и в те ранние годы речь шла, прежде всего, о предупреждении против веры во всесилие власти. В наши дни стала очевидной вся серьезность этого неуслышанного предупреждения.

[41] Книга П. А. Кропоткина Взаимопомощь как фактор эволюции впервые вышла в Англии в 1902 г. Первое русское издание состоялось в 1904 г. Автором был назван П. Кр-ин. Второе издание 1906 г. было конфисковано. Широко известно третье издание 1907 г. [Пирумова, 1972].

[42] Согласно этой теории, Россия связана более с Азией, нежели с Европой. Напомним: некогда Россия входила в империю, созданную Чингисханом.

[43] Эта книга находится в Библиотеке ИНИОН РАН в спецхране. С большим трудом я получил возможность познакомиться с ней даже весной 1991 г., когда многое, казалось бы, изменилось.

[44] Кюнг отмечает, что эта тема возникла еще в XVIII веке, далее она была поддержана многими, в том числе и известным теоретиком социал-демократии К.Каутским. Особое внимание этой теме было уделено анархистами мистического направления. Помню, какой интерес вызвала работа А.А.Солоновича Христос и христианство, отпечатанная ротапринтно в 20-х годах. Это был тогдашний самиздат.

[45] В упоминавшейся уже выше работе Межуева [Межуев, 1990], опубликованной во вполне официальном издании, дается следующая оценка:

Уже сегодня многие развитые страны Запада демонстрируют способность к социальным реформам (без применения революционного насилия), которые раньше считались принадлежностью исключительно лишь социалистических программ. Сокращение рабочей недели и увеличение свободного времени, повышение жизненного уровня и социального обеспечения широких слоев населения, рост образования и массовой культуры, защита прав личности и многое другое осуществляется там не в результате социалистической революции, а в ходе эволюции самой экономической системы. Это, конечно, еще не социализм, но уже и не капитализм в традиционном смысле этого слова. Похоже на то, что сам капитализм становится сегодня совершенно иным, чем он представлялся в прошлом веке (с. 29-30).

[46] Обратим здесь внимание на то, что экономическая одряхлелость (или усталость) нашей страны во многом связана с тем, что для всех (желающих того) была открыта возможность уравнительного, полунищенского существования – вне трудовой напряженности. За десятилетия заведования лабораторией я не мог уволить ни одного сотрудника – разве что уговорить его уйти самому. А в Институте научной информации Гарфилда (США, Филадельфия) на моих глазах было уволено около сорока сотрудников. Сурово? Но как можно иначе? И увольнение прошло спокойно, без истерий. Люди считают такой исход ординарным явлением и готовятся к нему заранее морально и материально – человек там не живет от зарплаты до зарплаты, там иная социальная реальность.

[47] Ранее опубликовано в журнале Полис, 1992, № 3, с. 100-112.

[48] В.Б.Станкевич (1884-1969) – народный социалист, поручик царской армии, секретарь Трудовой фракции в III Государственной Думе, член исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, затем – комиссар ставки Главкомверха (Керенского), комиссар Северного фронта, начальник политотдела в Кабинете Военного и морского министра. Сопровождал на фронт Керенского в июне 1917 г. Масон ([Берберова, 1986], с. 156).

[49] Выборочное истребление некоторой части генофонда, видимо, не раз осуществлялось в истории, как средство гомогенизирования расы в некотором желаемом направлении. Вспомним, как в христианском средневековье иезуиты организовали истребление ведьм – женщин, близко связанных с природой. Вот как это описывает Метцнер [Metzner, 1990]:

Возможно, что христианские церкви более всего должны принести извинение всем женщинам в целом. Враждебное и отчуждающее отношение христианства к женщинам, достигшее своей кульминации в уничтожении инквизицией почти девяти миллионов ведьм, большинство из которых были язычницами (т.е. сельскими женщинами), пытавшимися сохранить древнее женское знание о лечении травами, предохранении от зачатия и акушерстве, показывает санкционированное религией женоненавистничество, которое никогда официально христианством не признавалось, а еще менее искупалось. Это было грубое и длительное оскорбление и нападение на всех женщин и на древнюю богиню, «Мать Всего Сущего», которое следует рассматривать в историческом контексте пяти тысячелетий угнетения и подчинения женского принципа... Рассматривая связь между угнетением женщин и эксплуатацией природы, ныне установленную экофеминистическим движением, мы ясно видим, что существует прямая зависимость между господством над женщинами, преследованием ведьм и экологическим кризисом, свидетелями которого мы являемся. И то, и другое суть выражения мужского насилия и презрения к Богине, женщинам и природе.

[50] Представление о гиперличности, т.е. сверхличности, воплощенной сразу не в одном, а во многих физических телах, развито подробно в нашей книге [Налимов, 1989].

[51] Напомним здесь чарующие слова из Апокрифа от Фомы [Свенцицкая и Трофимова, 1989], [Robinson, 1981]:

Иисус сказал: Я бросил огонь в мир, и вот я охраняю его, пока он не запылает (№ 10).

[52] Вспомним здесь и о том, что множество микробов в приглушенном состоянии ютится внутри человека и вокруг него. В дни общественных катаклизмов они выходят на поверхность. Перед моими глазами сейчас первые годы революции – вспыхнули эпидемии холеры, брюшного, а потом и сыпного тифов. Мы – дети – стояли у окон нашего дома и смотрели, как по улице возили трупы умерших от тифа. Моя мать, врач-хирург, проработавшая всю Первую мировую войну в госпитале, добровольно ушла на эпидемию и не вернулась... Национальные распри вспыхивают, как эпидемия, и разрушают мир (см. в гл. IX, § 6, цитату из [Налимов, 1912]).

[53] Рукопись статьи была написана еще в разгар событий – в 1942 г.

[54] Эту тему в деталях рассматривает Ширер [Shirer, 1959/62]. (Появился русский перевод.)

[55] Обзорная работа появилась в отечественном журнале [Руткевич, 1988]. См. также только что вышедшую работу Н.В.Мотрошиловой [Мотрошилова, 1992].

[56] Этой темы мы коротко касались в главе VI и в книге [Налимов, 1989].

[57] Не физический – значит, не задающийся физическими константами и не ограниченный четырьмя основными физическими взаимодействиями.

[58] Что-то похожее сегодня пытаются продемонстрировать парапсихологи, но, кажется, не очень-то успешно. Есть, правда, многочисленные статистически контролируемые эксперименты, показывающие возможность прямого воздействия оператора на генератор случайных чисел [Jahn and Dunne, 1987].

[59] Ранее опубликовано в журнале Полис, 1992, № 4, с. 112-121.

[60] Здесь цитируемый автор дает ссылку на книгу: Michael and Anderson. Now That "Progress" No Longer Unites Us.

[61] Здесь возникает деликатный вопрос: а кому надо каяться – всем? Даже и тем, кто, так или иначе, пытался сопротивляться этому режиму и был за это репрессирован? Или, может быть, только зачинателям, – но их больше нет. А из оставшихся ведь многие были на службе и исполняли, как им внушалось, свой гражданский долг. Самыми вредными для общества были не официальные исполнители ужасного дела, а их тайные пособники – тайные осведомители, двуликие янусы. С одной стороны, они выступали как наши друзья и единомышленники, с другой – как провокаторы. Именно на них держался тоталитаризм. Вот что нужно было бы сделать как первый шаг: опубликовать список этих преступно аморальных персонажей нашей истории. Это было бы поучительно, это было бы основанием для глубокого раскаяния, материалом для изучения глубин тоталитаризма. Я думаю, что такая форма растления нации была серьезнее и трагичнее, чем даже непосредственно тюрьмы, лагеря и расстрелы.

[62] Лорд Бульвер Литтон (1803-1873), политический деятель, писатель (еще не так давно широкой известностью пользовалась его книга Последние дни Помпеи), философски ориентированный оккультист.

[63] Термин мутация используется Эллюлем как метафора.

[64] В плане философском, несомненно, представляет интерес концепция целостного развития. Ключевым понятием у Нейсса оказывается самореализация, понимаемая как развитие всего потенциально заложенного. В контексте самореализации особое значение приобретают представления о сложности, разнообразии и симбиозе. Природа существенно едина, в ней все взаимосвязано. Повторяем еще раз его слова:

Симбиоз максимизирует самореализацию потенциальностей в условиях ограниченности ресурсов (с. 199).
Дверь открыта для позитивной оценки нарастания реализации потенциально возможного... Здесь имеется в виду непрерывная эволюция на всех уровнях, включая протозоа, ландшафты и человеческие культуры (с. 201).

Расширительное представление о роли симбиоза напоминает мне почти забытые теперь идеи П.А.Кропоткина о взаимопомощи как факторе эволюции.

[65] 7 Отметим здесь, что и Хайдеггер, несмотря на все его критическое отношение к современной супертехнизированной культуре, не предлагает готовой концепции рецептурного характера, ибо это опять было бы «техническим решением» [Seubold, 1986].

[66] Наши соображения о создании Вольного университета XXI века изложены в главе V.

[67] Нам часто возражают: как возможно быть полирелигиозным? Да, для человека с одномерной психикой это невозможно. Но ведь мы становились со временем все более и более многомерными. Человек развивается, а не остается таким, каким он был единожды сотворен, как это многим представляется. На Западе я встречал глубоко духовных людей, которые одновременно были христианами и буддистами (или дзен-буддистами). Напомню, что масонское движение (в своем серьезном проявлении) стремилось к глубокому раскрытию экуменизма. Например, в нашей стране один из основателей русского масонства Н.И.Новиков перевел и издал в Москве Бхагавадгиту еще в 1788 г. (через три года после выхода ее английского издания). Отметим здесь, что духом глубокого экуменизма насыщена книга трагического поэта недавнего прошлого Д. Андреева [Андреев, 1991].



Назад в раздел